— Вы запираете меня.

— Я забочусь о вашей безопасности, — сказал он ровно. — И детей тоже. Если у Шуры есть дар, то у Вани он может еще проявится.

Лиза поднялась. Голова на мгновение поплыла, и она ухватилась за спинку кушетки.

— Вам дурно, — заметил Верский.

— Нет. Устала.

Он подошёл, взял её под локоть — так же твёрдо, как внизу, но теперь его пальцы задержались на её руке дольше нужного.

— Лекарь осмотрит вас утром, — сказал он. — Не спорьте.

Она не спорила.

Наверх Лиза шла, держась за перила. Ступени казались бесконечными, ноги налились тяжестью. У двери детской стоял человек в тёмном сюртуке — из людей Верского. Он посторонился молча, опустив глаза.

В комнате горела одна свеча. Ванька спал, разметавшись на подушке, дыхание у него было ровное, без прежнего хрипа. Шурка сидела на краю кровати, уже вымытая, в чистой ночной рубашке, и смотрела на Лизу огромными, не мигающими глазами. На полу у кровати стоял большой деревянный ящик с опилками, в углу которого жевала яблоко Булка.

— Ты чего не спишь? — спросила Лиза, опускаясь рядом.

— Боялась, что ты не придёшь.

Лиза обняла её, прижала к себе. Шурка была костлявая, тёплая, и пахла теперь мылом, а не чердачной пылью.

— Пришла, — сказала Лиза. — И больше никуда не денусь.

Шурка помолчала.

— Они за мной пришли? Те, на чердаке?

— За вами обоими, — Лиза погладила её по стриженой голове. — Но вы больше не одни. И не вещь, которую можно продать за двенадцать рублей.

Шурка всхлипнула, уткнулась ей в плечо. Лиза держала её и чувствовала, как внутри, под усталостью, поднимается что-то холодное и спокойное — не страх, а ярость. Та самая, с которой она когда-то добивалась аудиенции у императора. Только теперь эта ярость была не своеволием, а знанием: детей этих не отдадут, пока она дышит.

Она просидела так до тех пор, пока Шурка не обмякла у неё на плече. Тогда осторожно уложила девочку рядом с братом, поправила одеяло и вышла.

В коридоре её ждал Верский. Он стоял у окна, скрестив руки, и не обернулся на шаги.

— Вы не уходили? — спросила Лиза.

— Ждал, пока вы успокоитесь.

— Я не успокоилась.

— Это и не требуется.

Он повернулся. В полутьме коридора лицо его было спокойным, но Лиза уже научилась различать под этой спокойностью натянутую струну — ту самую, что дрожала у него в руке при обмене кольцами.

— Идите спать, — сказал Верский. — Завтра будет разговор с императором.

— С императором?

— Павел должен знать, что в столице собирают детей с даром. Это уже не частное дело, Лиза. Это государственный вопрос.

Он помолчал.

— И ещё. Утром к вам приедет человек — специалист в делах инициации и стихийных даров. Вам нужно знать к чему готовиться, да и детей стоит тщательно проверить.

Лиза кивнула и, не глядя на него, пошла к своей двери.

Ночью ей не спалось. Она лежала на спине, смотрела в тёмный потолок и прислушивалась к дому. За окном проехал извозчик, где-то внизу хлопнула дверь, скрипели половицы. Запястья ныли под повязкой. Лавр так и не появился в её спальне в ту ночь.

К следующему полудню пришло известие, которое изменило всё. Верский вошёл в малую гостиную, куда Лиза спустилась к чаю, и бросил на стол несколько листов.

— Из Зимнего, — сказал он. — Государь принял решение. Австрия не получит наших войск. С генералом Бонапартом будут разбираться сами.

–– Он правда пересёк Альпы с армией ?

–– Правда. Уже год прошел. Этот корсиканский выскочка немало крови попил у Бритов и Австрияков. –– сказал Лавр, как показалось Лизе не без удовольствия. –– Сейчас между ними перемирие, и Англичане надеялись втянуть Россию в войну, Австрийцы слишком истощены. Теперь им придется идти на уступки Франции. Пощечина для них. Несколько империй не смогли справится с разоренной революцией Францией. Австрия и вовсе потеряла часть своих земель.

Лиза взяла листы, пробежала глазами. Писали витиевато, по-канцелярски, но суть была проста: император, по совету Верского Павел согласился лишь на дипломатическую поддержку Англии и Австрии, что в переводе на язык обывателя означало, отказ в предоставлении войск.

— Отказал повторно. Англичане взбесятся, — сказала Лиза.

— Уже взбесились, — Верский убрал листы. — Но это не всё. Французская Директория ищет выход на Павла. Хочет мира с Россией. При дворе начали шептаться, что сближение с Францией возможно.

— И вам это ставят в вину, — догадалась она.

— Пока нет. Но Пален уже говорил с государем. Намекнул, что я слишком настойчиво советую держаться от коалиции в стороне. Спросил: не потому ли, что у меня с французами свой интерес.

Лиза похолодела.

— И что Павел?

— Отверг, — сказал Верский. — Пока отверг. Он вспылил и велел Палену не выдумывать. Но я видел его лицо. Семя брошено, Лиза. И оно прорастёт.

Он подошёл к окну, встал спиной к ней.

— Теперь за каждым моим советом будут следить уже не только враги. Сам государь будет искать в моих словах второй смысл. А враги позаботятся, чтобы он его находил.

Лиза молчала. За окном моросил дождь, мелкий, как пыль. Она смотрела на прямую спину мужа и впервые за долгое время не испытывала к нему подозрения. Только усталость и странное, подступающее к горлу чувство — что всё, что происходит, больше их двоих.

— Что будет дальше? — спросила она.

— Мы следим за человеком, которому те двое отправили весточку., — ответил Верский, не оборачиваясь. — Он выведет нас на логово. И тогда мы узнаем, сколько детей уже у них в руках. И как долго это происходит.

Он повернулся.

— Это война на истощение, Лиза... И время пока не на нашей стороне.

Глава 23

Вода в медном тазу пошла кругами, хотя Лиза не коснулась её пальцем. Сначала мелкая рябь — точно от сквозняка, потом шире, ровнее, и наконец вся поверхность закружилась в одну сторону, будто таз кто-то медленно поворачивал за невидимый край. У Лизы онемели кончики пальцев, а в висках поднялся гул — глухой, как прибой за толстой стеной.

Волхв, приглашённый Верским, смотрел на воду без удивления. Он был старый, сухой, с редкой седой бородой, расчёсанной на две стороны, и руками, покрытыми бурыми пятнами. От него пахло сыростью и воском.

— Довольно, ваше сиятельство, — сказал он негромко. — Уберите руку.

Лиза отдёрнула пальцы от края таза. Вода ещё несколько мгновений ходила кругами, потом успокоилась. Гул в голове не ушёл — опустился ниже, в грудь, и остался там тяжёлым комом.

Она не смотрела на Верского. Он стоял у окна, скрестив руки, и молчал всё то время, что волхв осматривал её — если это можно было назвать осмотром. Инструментов старик не доставал, только просил её опускать ладони в воду, задерживать дыхание, закрывать глаза и слушать. Лиза слушала. Река в ней не отзывалась словами — она гудела, как гудит вода под ледоходом.

— Что вы скажете? — спросил Верский.

Старик вытер руки о тёмное полотенце, сложил его вдвое.

— Дар набирает силу. Ищет выход. Никто не скажет сколько еще родовая стихия согласится ждать. Но я бы на вашем месте поторопился. Год, в лучшем случае полтора, и сила взбунтуется. А в вашем случае, это означает гибель.

Лиза сжала пальцы в кулаки. Слова «инициация» она ждала и боялась его весь день. Оно прозвучало ровно, буднично, как «кровопускание» или «причастие», но у неё внутри всё подобралось, точно перед падением.

— Какие ещё признаки? — спросил Верский.

— Бессонница, озноб из костей, тяжесть в груди по утрам. Вода рядом с ней дрожит — в стакане, в кувшине. Сны о тёмной воде.

Лиза подняла глаза. Верский смотрел не на неё, а на старика, и лицо его было таким же неподвижным, как всегда, когда он что-то просчитывал.

— Я не готова, — сказала она тихо.

Волхв перевёл на неё выцветшие глаза.

— Природа не станет ждать вашего согласия, ваше сиятельство.

Он поклонился — сперва ей, потом Верскому — и вышел, унося с собой запах сырости. За ним закрылась дверь, и в малой гостиной стало очень тихо. Вода в тазу всё ещё чуть подрагивала, хотя никто к ней не прикасался.