Книга лежала отдельно, плашмя, под бумагами. Лиза вытащила её осторожно, придерживая пальцами без пореза. Обложка кожаная, без тиснения, без заглавия, — она раскрыла первую страницу и увидела вложенную записку, написанную знакомымвитиеватым дядюшкиным почерком.

«Лизонька, если ты читаешь это без меня, значит я не успел. Не знаю в силу, каких обстоятельств я покинул тебя прежде времени, на всё воля Божья. В книге ты найдешь историю нашего рода, составляемую для потомков, тебе предстоит её продолжить. Здесь же ты найдешь все необходимые для инициации инструкции, смею надеятся твой супруг окажет тебе полное содействие, и тебе не придется пройти через это одной.

P.S. Молись за мою душу Лиза, как и прочие я грешен. Всегда любивший тебя, твой дядя»

Смахнув навернувшиеся слезы, и отложив записку она продолжила листать книгу.

История рода. Предание об обретении дара. Она знала это предание, знала его с детства — про предка, который вышел на реку в ночь летнего солнцестояния, и про дочь водяного, и про проклятие. Но книжная версия была длиннее, подробнее, с пометками на полях, и некоторых пометок она не понимала с первого взгляда. Далее были изложены краткие биографии носивших дар предков, их Лиза решила изучить позже.

Потом. Она взяла листы.

Их было много, разного формата, часть сложена вчетверо. Лиза развернула верхний и увидела чистое.

Второй — тоже.

Третий.

Она перебирала их быстро, один за другим, пальцы оставляли на бумаге розовые полосы от невысохшей крови. Все листы были белыми. Ни слова, ни чернильного пятна, ни следа пера.

Лиза опустила бумаги и постояла так, глядя на пустые страницы, разложенные по столу. Дядюшка не хранил пустые листы. Тем более в тайнике, запечатанном с такой тщательностью, что для открытия понадобилась кровь Стояновых.

Написанное скрыто. Это единственное объяснение, и оно её не утешало, потому что она не знала, как проявить скрытое. Дядюшка не учил её этому. Или учил, но не называя так.

Она снова посмотрела на пальцы. Порезы перестали кровоточить.

Глава 7

Лиза ждала три дня.

Она считала это достаточным сроком. Приличным даже — с учётом того, что человек только что получил новую должность, разбирался с бумагами умершего предшественника и, по всей видимости, имел ещё какие-то дела, о которых ей не докладывали. Три дня — это вежливость. Три дня — это выдержка. На четвёртый день она поняла, что, больше не может бездействовать.

Верский не прислал ни записки, ни визитной карточки. Он не вызвал её, как подчиненную. Он не постучался вечером с какими-нибудь скучными бумагами. Он не пригласил на раговор насчёт брачного контракта. Он вообще никак не обозначил своего намерения с ней говорить.

Лиза несколько раз видела его в коридорах университета — в тёмном сюртуке, вечно хмурый, с папкой бумаг под мышкой, шествующего быстрым шагом человека, у которого нет ни единой лишней минуты. Один раз он едва не столкнулся с ней у поворота на кафедральную лестницу. Посторонился. Кивнул. Пошёл дальше.

Именно этого она стерпеть не могла.

Хорошо, пусть он её не любит. Это было понятно. Но он ведь сам просил её руки, у дяди точно, у императора –– возможно. Государь выдал приказ, и оба они оказались в этом неприятном положении. Он мужчина, хотя бы исходя из правил хорошего тона он должен первым прийти, обсудить условия. Когда свадьба. Где они будут жить. Позволено ли ей будет работать. Имеет ли она право на собственный выход в свет или теперь должна сидеть в четырёх стенах и ждать, когда её позовут.

Покои ей никто не сменил — она по-прежнему занимала те же комнаты на третьем этаже, что дядя выделил ей незадолго до смерти. Кабинет остался её кабинетом, никто не прислал человека забрать ключ. Но никакого распоряжения о начале занятий тоже не поступало. Она висела в воздухе — ни студентка, ни преподаватель, ни свободная женщина, ни жена, ни невеста в привычном смысле слова. Ведь помолвку тоже никто не оглашал.

На пятый день Лиза надела самое строгое из имеющихся платье, велела Глаше уложить волосы и отправилась в ректорский кабинет.

Секретарь — Лиза помнила его ещё при дяде, невысокий, дерганный человечек с вечно влажными руками и привычкой смотреть на собеседника чуть выше лба — встретил её у двери и загородил проход с видом неожиданной значительности.

— Господин ректор принимает по записи.

— Я знаю, — сказала Лиза. — Запишите меня.

— На сегодня приём закрыт.

— Тогда на завтра.

Секретарь сморщился.

— Видите ли, Елизавета Михайловна... — он сделал паузу, которая должна была, по-видимому, дать ей время оценить новую интонацию, с которой он произносил её имя. Без «княжна». Без малейшей почтительности. — Прежний ректор имел обыкновение вести дела несколько... неформально, особенно в отношении вас. Господин Верский придерживается иного порядка. Возможно, вам следует обратиться через канцелярию, на общих основаниях.

— Через канцелярию…

— Именно так. С письменным заявлением. Канцелярия рассматривает обращения в течение двух недель.

Лиза смотрела на него ровно столько, сколько понадобилось, чтобы понять: он говорит это с удовольствием. Незначительным, но весьма приятным удоаольствием человека, который давно ждал возможности и вот наконец дождался.

— Прежний ректор, — произнесла она медленно, — был моим дядей. Если вы намекаете на то, что он наделял меня правами, которыми я пользовалась незаслуженно, то я хотела бы заметить, что он был прежде всего ректором университета, а уже потом моим дядей, и никогда не выделял меня среди прочих!

— Разумеется! Особенно, когда создал под вас целое женское отделение, дозволял посещать мужские лекции, или когда устроил аттестацию на звание преподавателя для девицы. Все исключительно на общих основаниях, Ваше сиятельство, — сказал секретарь, глядя ей в лоб, чем раздражал еще больше.

Дверь за его спиной приоткрылась.

— Княжна Стоянова.

Голос был сухой, без вопросительной интонации — не «это вы там шумите?» и не «что происходит?», а просто констатация. Верский стоял в дверях, придерживая створку, и смотрел на неё с видом человека, которого отвлекли от важного занятия, но который ещё не решил, раздражаться ему или нет.

— Войдите, — сказал он и ушёл обратно за стол, не дожидаясь ответа.

Лиза вошла.

Кабинет был тот же и не тот. Дядины акварели с видами Невы исчезли со стен, остались светлые прямоугольники на обоях. Стол был расчищен с хирургической тщательностью — стопки бумаг, ровные, как по линейке, чернильница сдвинута в угол, ни одной лишней вещи. Пахло хвоей и табаком, которого дядя не курил и не нюхал.

Верский не предложил ей сесть. Лиза села сама — в кресло напротив стола, то самое, в котором сидела всегда, если дядя засиживался за бумагами.

— Зачем пришли? — спросил Верский, не отрывая взгляда от листа, который читал.

— Мне необходимо обсудить, условия моего нахождения в университете.

— Какие именно?

— Артефакторика. Я окончила весь курс женского отделения, и помимо этого сдала экзамен комиссии, получив аттестацию преподавателя. Её величество перед смертью успела её заверить. Получу ли я курс для преподавания?

Он поднял взгляд. Взял со стола другой лист — очевидно, она не единственная, чьи бумаги уже лежали на его столе сложенными.

— Сдали, — повторил он. — С оценкой «превосходно».

— Да.

— Комиссия была склонна к мягкости.

Лиза почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Комиссия оценивала работу по установленным критериям.

— Комиссия, — сказал Верский, — состояла в том числе из Белоусова, который дружил с вашим дядей со студенческих лет, и Кривошеина, который проигрался Белоусову в карты. Третьим был Харитонов, у которого нет вкуса к конфликтам с начальством. Это не обвинение в вашу сторону. Это наблюдение об устройстве комиссий.

— Значит, по-вашему, мои работы не стоят «превосходно»?