Лиза почувствовала, как пальцы в перчатках становятся ледяными. Она не ответила. Жеребцов поклонился ниже, чем требовалось, и понизил голос:

— Ежели вам когда-нибудь понадобится защита, княжна, найдутся люди, способные спасти вас от любимца императора. Стоит лишь попросить. –– и незаметным движением вложил ей в ладонь записку.

Он исчез в толпе прежде, чем Лиза успела что-либо сказать.

Вечером, в отведённых ей покоях, она решилась открыть записку, подсунутую Жеребцовым : «Остерегайтесь Верского. Он погубил вашего отца и погубит вас. Если желаете избежать этого брака, пошлите весточку моей супруге». Теперь к её сомнениям прибавился ещё один голос, шепчущий об опасности. Лиза скомкала записку, швырнула в камин, но, глядя, как бумага корчится и чернеет, не почувствовала облегчения. Все факты, которые были ей известны, говорили в пользу Лавра; а вот эти голоса — без лиц, без доказательств — против. Она не знала, чему верить: рассудку, который складывал аккуратные доводы Верского, или нутру, которое иногда холодело от одного его взгляда.

Дни до свадьбы потекли быстро и как-то неровно: то пустые, как выстуженная комната, то переполненные хлопотами. Приступить к преподаванию ей так и не было позволено. Против выступил сам Павел, заявив, что империя ожидает от княжны Стояновых совсем иной услуги, не имеющей ничего общего с академическими заслугами. Спорить с решением Лиза сил не нашла. Покойная императрица, сама будучи женщиной многое сделала для облегчения положения благородных девиц. Павел же все эти преобразования посчитал "бабской блажью", и со всей серьезностью дал понять, что матушкины инициативы продолжать не намерен.

Пока еще княжна Стоянова сосредоточилась на подготовке к свадьбе. Примеряла венчальное платье, спорила с портнихами о кружеве, отвечала на письма, которые несли со всех сторон, и почти каждый день видела Верского. Он приезжал к ней то с деловым видом — обсудить подарки, церемониал, размещение гостей, — то без всякого повода, и тогда они пили чай вдвоём в гостиной, а за окном шёл мокрый апрельский снег.

Он говорил с ней о том, о чём прежде не говорил никто: не о погоде и не о нарядах. Рассказывал, как устроена механика вероятностного дара, почему одни события тянут за собой другие, как даже момент появление голубя на подоконнике можно просчитать, если знать всё, что было прежде. Лиза слушала, и его голос — низкий, ровный, с едва уловимой хрипотцой — обволакивал её, как тёплая вода. Она ловила себя на том, что забывает дышать, когда он делает паузу и смотрит на неё, ожидая ответа.

— Вы не слушаете, — сказал он однажды, и в уголке его рта дёрнулась едва заметная улыбка.

— Слушаю, — возразила Лиза и тут же сбилась, не помня, о чём он спрашивал.

Верский откинулся на спинку кресла и покачал головой, но без обычной своей насмешки.

— Я говорю, что вас обучили хорошо, но неровно. В артефакторике вы сильны, а в теории прогноза плаваете, как щенок в проруби. Это поправимо, если не спорить со мной через каждое слово.

— Я не спорю, — сказала Лиза.

— Спорите, — он наклонился вперёд и взял с блюдца кусочек сахара, повертел в пальцах. — Вам не хватает терпения дослушать до конца. Вы хватаете первое, что похоже на вывод, и несётесь с ним, как с добычей.

Лиза хотела возразить — и осеклась, потому что он был прав. От этого стало досадно и почему-то приятно разом: он замечал её, вникал в то, как она думает, и не отмахивался. Она опустила глаза к чашке и почувствовала, как краска заливает щёки.

Несколько раз ей казалось, что ещё чуть-чуть — и он поцелует её. Это случалось всегда неожиданно, на полуфразе. Он замолкал, склонял голову чуть ниже, чем следовало, и смотрел на неё так, что у Лизы пересыхало во рту. Она замирала, не зная, куда деть взгляд, и всё её тело натягивалось, как струна. Но Верский всякий раз отступал: отводил глаза, поправлял манжету, отодвигал чашку — и снова становился безупречно вежлив, как человек, который никогда не переступает черты и не даёт переступить ей.

— Вам, княжна, пора одеваться к вечерне, — говорил он ровно, хотя минуту назад между ними висело то самое, что не называлось словом.

И Лиза уходила, злясь на него, на себя, на эту неуловимую границу, которую он держал с каким-то оскорбительным спокойствием. А потом лежала ночами без сна и думала о его руках — как он вертел сахар, как поправлял перо, как однажды, помогая ей сойти с кареты, сжал её пальцы на секунду дольше, чем требовало приличие. Думала до тех пор, пока внизу живота не начинало тянуть, пока не приходилось переворачиваться на бок и дышать глубоко, считая до десяти.

Потом он начал сниться ей.

Сначала — обрывками: его голос, тёмная комната, его ладонь на её затылке. Потом сны стали гуще. В одном из них он целовал её — долго, горячо, прижимая к себе так, что сквозь ткань платья она чувствовала его тело, — и Лиза отвечала ему, запуская пальцы в его волосы, слыша собственный сдавленный стон. Просыпалась она в жару, с колотящимся сердцем и такой пустотой внизу, что было стыдно взглянуть на себя в зеркало.

Анонимные записки не прекращались. Их подсовывали под дверь, подкладывали в молитвенник, одна была приколота к подушке, как булавкой. Все они говорили одно: «Остерегайтесь Верского», «Не выходите за него», «Он убьёт и вас». Иногда Лизу останавливали на улице незнакомцы — то пожилая дама в трауре, то какая-то юркая девица, то чумазый мальчишка — и роняли странные фразы:

— Бедняжка, идёте за такого…

— Ваша судьба, сударыня, оплакана заранее.

— Спросили бы, княжна, отчего это мужики в вашем семействе так мрут.

Лиза вздрагивала, оглядывалась, но лица исчезали. Она не рассказывала об этом Верскому. Какая-то часть её по-прежнему ждала: вдруг эти голоса знают то, чего не знает она. И в то же время всё в ней противилось — ведь каждый вечер она видела Лавра, и он был ровен, терпелив, внимателен. Но ведь так мог вести себя и настоящий, опасный, предусмотрительный враг.

В последнюю ночь перед свадьбой ей приснилось, что он наконец склонился к ней. Сон был ясный, почти осязаемый: она чувствовала его дыхание на губах, его ладонь на не скрытом платьем плече — тёплую, шершавую, с твёрдыми подушечками пальцев. Он целовал её шею, спускаясь к ключице, и Лиза выгибалась ему навстречу, таяла, слышала свой прерывистый вздох. Его пальцы гладили её шею, легонько в неторопливой ласке, — а потом сжались. Крепко, перекрывая доступ кислороду. Сжались и держали. Лиза хотела вдохнуть и не смогла. Она рванулась, но рука его была словно из чугуна – тяжелая и не знающая пощады. Перед глазами поплыли тёмные круги, и последнее, что она увидела, — его лицо над собой, спокойное, почти ласковое, и губы, шепчущие что-то, чего она не разобрала.

Она проснулась с криком, застрявшим в пережатом горле. Села в постели, хватая ртом воздух, сжимая простыню мокрыми от пота ладонями. За окном серело раннее утро. Утро её свадьбы.

Глава 13

Свадебное утро началось с того, что Лизу подняли затемно. Лизу посадили перед зеркалом и принялись расчёсывать волосы, перебирая пряди так долго, что заныла кожа на затылке. Она сидела в одной рубашке, смотрела на свои босые ступни на холодном полу и старалась не думать о том, что чем этот день кончится.

Платье привезли из Гатчины накануне: белый атлас, вышитый серебром по лифу, и шлейф в полторы сажени. Лиза встала, и две женщины затянули корсет. Она не привыкла к такой тесноте — в университетских платьях она никогда сильно не затягивала корсет и дышала вольно, а теперь рёбра сошлись, и воздух входил в неё короткими, злыми глотками. Пока застёгивали крючки, она смотрела в зеркало на чужую себе женщину с зализанными волосами и красными, искусанными с вечера губами.

— Княжна бледна, — сказала одна из женщин, — надо щёки натереть.

Натиравшая ей щёки свекольным соком, смешанным с пудрой, женщина, вдруг обратилась к Лизе полушепотом.

–– Ваша светлость, всем ведомо, как не хотите вы этого брака. И многие готовы помочь вам. Сегодня еще можно все исправить. Поверьте свет не осудит. Всего одно ваше слово княжна, –– и в руках Лизы вновь оказалась записка, уже пятая за последние три дня, она даже перестала открывать их. Эту она тоже не прочла, но дабы избежать скандала засунула за корсаж пока никто не видел.