Говорить не хотелось. В груди давило что-то тяжёлое и холодное, как гранит с набережной Невы, и при каждом вдохе камень этот становился все тяжелее.

Мария Фёдоровна вошла неслышно, поправила Лизе фату, и от этого лёгкого движения у Лизы вдруг защипало в носу.

— Не бойтесь, — сказала императрица. — Господь не оставит.

Императрица подала икону для благословения: Казанская Божия Матерь в серебряном окладе, тяжёлая, с пожелтевшим от времени лаком.

Лиза кивнула. Она не боялась. Она замерзала.

Свадебный поезд тянулся от дворца к церкви под дождём. Впереди — конюхи с факелами, за ними кареты с гербами Стояновых и Северских, а позади, верхом, Лавр Дмитриевич в парадном мундире, прямой, как ствол. Лиза увидела его в окно кареты: дождь блестел на тёмном сукне, на серебряном шитье, на волосах. Он не смотрел в её сторону. Рука, державшая повод, была неподвижна, и только мокрые перчатки потемнели на костяшках.

От тяжелого запаха ладана в церкви у Лизы закружилась голова. Венчальных свечей было две — толстые, с золотым воском, перевитые шёлковыми лентами. Ей дали держать одну, и она сжала её так, что воск продавился под ногтями. Лизу поставили рядом с Лавром Дмитриевичем. Он не глянул на неё, только взял под руку — крепко, по-хозяйски, — и провёл к аналою. Сквозь перчатку она чувствовала его пальцы, и от них шёл жар, точно от печи. Её собственная рука в его хватке казалась маленькой и беспомощной.

Священник начал обручение. Кольца лежали на блюде: два золотых ободка, обещавших безвозвратно изменить их жизни. Когда Верский надел ей кольцо, он сделал это медленно, будто снимал мерку, и Лиза не могла отвести глаз от того, как золото садится на палец, точно было для неё отлито. Пришла её очередь надеть кольцо жениху — рука дрогнула, кольцо звякнуло о блюдо, и по храму пошёл звук, тонкий и высокий, отражаясь от высоких сводов и нароста. Справившись со второго раза она, как завороженная, словно со стороны смотрела как её рука осторожно приближается к его пальцам и оставляет тонкую полоску солнечного метала на его крупной жилистой руке.

Потом им возложили венцы. Над её головой венец держал кто-то из дружек, а над Верским, шафер с лицом каменным, как у памятника. Их трижды обвели вокруг аналоя. Лиза шла, глядя в пол, считала шаги, чтобы не сбиться, и каждый круг сжимал воздух в груди туже. Когда священник подал общую чашу, Верский взял её первым, отпил, не отводя от Лизы глаз, и подал ей. Красное вино было тёплым и сладким, оно обожгло ей губы, и она с трудом сделала три глотка. Вино пахло им — его дыханием, его ртом, и от этого внизу живота стало горячо и душно.

Верский повернулся к ней. Лиза подняла голову. Он смотрел не на её лицо, а на губы, и в этом взгляде не было ни холода, ни насмешки — только ожидание, тёмное, как апрельская ночь. Он наклонился. Лиза замерла. Поцелуй вышел коротким, сухим, он едва коснулся её рта, но её качнуло, и она вцепилась в его рукав, чтобы не осесть. Сквозь сукно она почувствовала, как напряглась его рука.

Потом была толпа, поздравления, запах духов и вина, бриллианты в ушах императрицы, цепкие взгляды придворных. Павел по отечески поцеловал её в лоб. Мария Фёдоровна прижала её к себе, и от императрицы пахло флёрдоранжем и чем-то невыносимо весенним. Лизу вели к карете, осыпали хмелем, кто-то кричал «многие лета». Хмель застревал в волосах, в складках платья, падал на мокрые ступени.

В карете они остались вдвоём. Верский сидел напротив, прямой, глядел в окно, и на его скуле дёргалась жилка.

Карета тронулась, под колёсами захлюпала вода. Он молчал так долго, что Лиза уже решила — доедет в тишине. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Перед отъездом вам вручили записку.

У Лизы сжалось горло. Она не спросила, откуда он знает. Не стала.

— Покажите.

Голос его был ровный, без злобы, но от этой ровности по спине Лизы побежал холод. Она запустила руку за корсет, вытащила смятый листок и протянула ему. Бумага была тёплой от её тела. Верский взял её двумя пальцами, развернул, поднёс к окну. Лиза смотрела, как его глаза бегут по строчкам. Скулы окаменели. Он сложил записку и убрал в карман мундира.

— Были ещё?

Лиза молчала. Карета качнулась на ухабе.

— Я спросил получали ли вы еще подобные записки?

— Давно, — выдохнула она. — Уже третью неделю. Каждые несколько дней.

Верский повернул к ней голову. В полутьме кареты глаза его казались чёрными, без дна. Жилка на скуле дёргалась.

— Я полагал, — проговорил он медленно, — что после нашего разговора в кабинете государя вы образумились. Что поняли, чем кончаются подобные переписки. Видимо, я ошибся.

— Я не отвечала им, — вырвалось у Лизы. — Ни разу.

— И это, по-вашему, оправдание? — Он подался к ней. Лиза вжалась в спинку сиденья. — Вы принимали письма от людей, чьи намерения уже были вам раскрыты. Людей, которые если не убили, то привели к смерти вашего дядю.

Лиза открыла рот — и закрыла. Возразить было нечем. Он прав, и от этого злость поднималась в ней горячей волной, смешиваясь со стыдом.

— Вы хоть понимаете, чем рискуете? — Верский не повышал голоса, и от этого было хуже. — Не собой. Вы рискуете благополучием столицы. Неужели вы так и не поняли, что наши жизни принадлежат не нам. От вашей жизни, зависят тысячи других, вам же должны были вбить это в голову еще в детстве! Я просто не понимаю, почему вы постоянно игнорируете этот очевидный факт.

Он откинулся назад и снова отвернулся к окну.

— Больше вы без присмотра не останетесь, я распоряжусь

–– Ваши соглядатые и без того везде меня сопровождали.

–– Очевидно в недостаточной мере.

На этом разговор их был окончен, и до особняка они ехали в полной тишине.

Карета остановилась у крыльца особняка. Слуги выскочили навстречу с зонтами, растянули над дверцей полотнище, влажный холодный воздух тут же обжог горло. Верский вышел первым и подал ей руку. Она оперлась, не глядя на него. Его пальцы держали её твёрдо, как держали в церкви, и она почувствовала, что он смотрит ей в затылок, пока она поднимается по ступеням.

Дом встретил суетой и гвалтом, в зале горели сотни свечей. Столы стояли покоем, белые скатерти, серебро, хрусталь. Гости прибывали следом, кареты подъезжали одна за другой, по крыльцу гремели каблуки, в прихожей росла гора мокрых плащей. Лиза сидела рядом с Верским во главе стола, прямая, как натянутая струна, и улыбалась, не разжимая губ. Щёки ныли от застывшего выражения. Вино ей подливали, но она только мочила губы.

Говорили речи. Кто-то желал скорого наследника, и по залу пробежал смешок, не злой, но понимающий, от которого Лизе стало тошно. Она смотрела в тарелку. Фаршированная стерлядь, студень, заливное, дичь под соусом. Есть не могла. Отрезала кусок и катала по тарелке вилкой.

Верский сидел рядом, пил мало, отвечал на поздравления коротко и невпопад. Лиза чувствовала его твердое, как камень плечо и отводила локоть, чтобы не коснуться. Один раз его рука легла на спинку её стула, и Лиза замерла. Он не сделал больше ничего, только сидел так, и она весь вечер чувствовала эту руку за спиной, как чужую тень.

К концу ужина, когда гости захмелели и зашумели, Верский наклонился к ней.

— Нам пора, — сказал он негромко, протягивая ладонь.

Лиза вздрогнула. Она встала, и гости встали вместе с ней. По залу разносились смех, улюлюканье, подбадривающие скабрезные выкрики. Лиза не вслушивалась. Муж взял её под руку и повёл из зала, сквозь строй улыбающихся лиц, сквозь запах вина и пудры, к лестнице.

Они поднимались молча. Свечи в стенных канделябрах мигали от сквозняка, тени прыгали по стенам. Лиза считала ступени, как считала круги вокруг аналоя. Пять, шесть, семь. Ей казалось, лестница не кончится никогда.

У двери её спальни Верский остановился. Лиза встала к нему лицом, прижалась спиной к косяку. Он был выше её на голову, и в полутьме она не видела его глаз, только белый узел галстука и плотно сжатые губы.

— Не бойтесь, — сказал он. Голос был хриплым, точно он долго молчал. — Я не трону вас.