— А что же теперь с нашим проектом? Успела ли Екатерина Алексеевна подписать документы?

— Ох, ... — Он потёр лицо ладонью. — Это, боюсь, не самая большая наша проблема теперь. Павел Петрович не очень благосклонен к доверенным людям его матушки. А я всем ей обязан, признаться. Не ведомо мне не только, сможем ли мы женские курсы расширить, — но и вовсе оставят ли мне пост ректора.

— Всё так плохо? — Лиза удивилась искренне. — Мы не раз бывали при дворе цесаревича в Павловске. Павел Петрович и Мария Фёдоровна показались мне людьми весьма прогрессивными. Такой образованный человек не сможет не оценить вашу ценность для государства.

— Ты очень добра ко мне, и от того склонна преувеличивать мои заслуги. Среди верных лично Павлу людей немало не менее даровитых. — Он сделал паузу. Потом голос его переменился — стал осторожнее, мягче, как бывало, когда он подбирался к неприятному разговору. — Но надежда ещё есть. Однако в сложившихся обстоятельствах я вынужден начать разговор, который тебя, вероятно, расстроит.

— Неужто опять о замужестве? — Лиза не успела спрятать разочарование в голосе.

— О нём, милая моя. О нём. Образование ты получила. Откладывать дальше — уже просто неприлично. И без того ходят слухи, что я промотал твоё приданое, а некоторые позволяют себе сомневаться в твоём здоровье, а то и... — он поморщился, — в невинности.

— Право же, мне двадцать один, а не девяносто один. Тридцатилетние вдовы выходят замуж и рожают детей. Я чародейка — наше здоровье крепче и век дольше, чем у неодарённой женщины.

— Понимаешь же, что дело уже не столько в твоём желании. — В голосе дяди появилась та твёрдость, — Тебе ли не знать: после инициации у семейного алтаря и полного обретения родового дара первые же роды тебя, вероятно, убьют. Мы с твоим покойным батюшкой объясняли тебе это много раз. Брат мой тоже не хотел верить — и погибла твоя матушка.

За окном кабинета тихо падал снег. Лиза смотрела на него.

— Но мы не знаем этого точно. Умирали жёны князей Стояновых. Прокляты именно мужчины рода. Значит, меня проклятье русалки может и не коснуться.

— Ты действительно хочешь рискнуть жизнью там, где в этом нет необходимости? — Дядя шагнул к столу и плеснул в бокал вина. Рука была твёрдой, но движение — слишком резким. — Пойми: пока я жив и у государства есть представитель рода Стояновых, способный удержать Неву в берегах, ты ещё можешь оттягивать инициацию и произвести на свет наследника. Но если со мной что-нибудь случится — никто тебя спрашивать не станет. Речь о безопасности столицы. Твой отец уже докапризничался — погубил и жизнь твоей матушки, и мою.

Лиза потупила взор. Пол под ногами был выстлан персидским ковром, с витиеватым узором.

— Я всё понимаю, дядюшка. Но можно же ещё подождать — вы полны сил, сами вполне можете получить наследника. Проклятье, вероятно, распространяется только на жён... — Голос её становился всё тише с каждым словом, и к концу фразы она уже почти не слышала себя сама. — Князь Северский вот недавно признал бастарда и сделал его наследником рода.

Дядя поднял бровь. Один взгляд — и Лизе захотелось стать меньше ростом.

— Я даже не буду говорить, как мерзко то, что ты мне сейчас озвучила. — Он отвернулся к окну. За стеклом серело небо, снег всё густел. — Ты готова рисковать своей жизнью — твоё право. Но рисковать жизнью невинной девушки? Я не подозревал, какой эгоисткой мы тебя взрастили. — Он сделал глоток, поставил бокал. — Избаловали мы с Мишенькой тебя, ох избаловали. Дозволяли всё, как мальчику, позабыли совсем, что девка ты, хоть и единственная наследница. Надо было ещё в детстве, когда портки мужские нацепила впервые, пороть. Да что теперь — поздно. — Он говорил в окно, намеренно не оборачиваясь. — Хоть представляешь, как живёт девять десятых страны? В двенадцать годков замуж. Рожают каждый год, половина младенцев до первого года не доживает, и никто не ропщет. А про Салтыкову слыхала, что творила со своими крестьянками? И сколько таких Салтыковых по просторам нашей матушки-Руси — никому неведомо. А ты, не знавшая голода, всегда в тепле, с личными учителями, жалишься, что на третьем десятке замуж за богатого да знатного выдать хотят. Не стыдно?

Щёки у Лизы горели. Стыдно было — по-настоящему, до жара в лице. Только жалость к крестьянкам почему-то не вытеснила жалости к себе, и от этого стало стыдно ещё раз, с новой стороны.

Она знала, что сверстницы её давно замужем, давно уважаемые дамы, у многих не по одному ребёнку. Но она видела эти браки изнутри, у подруг, у знакомых: два чужих человека в одном доме, которые на людях делают вид, что небезразличны друг другу, а наедине — молчат. В лучшем случае молчат. У мужей была служба; жёнам оставалась скука, которую принято было топить в карточных вечерах и новых платьях. Детей сразу же перекладывали на кормилиц — одна из Лизиных подруг видела своего сына пять раз за четыре года его жизни. Пять раз. Лиза хотела другого. Служить, как служили все мужчины её рода — государству, обществу, делу. Она владела артефакторикой лучше многих студентов, хотя женский курс и уступал основному. Она позволила себе поверить, что может стать не просто чьей-то женой. Сегодня ей объяснили, чего от неё в действительности ждут. И самым горьким было то, что особенности родовой магии — та самая власть над реками, из-за которой фамилия Стояновых вообще имела вес, — делали это ожидание законным.

— Прошу простить меня, дядюшка. Привилегии есть ответственность — я помню. Вы позволите мне самой выбрать суженого?

— У меня уже есть несколько подходящих кандидатур. — Он наконец обернулся. — Но если до конца месяца ты предложишь того, к кому склонно сердце, и он будет достоин нашего рода — не вижу причин препятствовать.

— Благодарю. Вы очень добры.

— А теперь иди поешь. И возвращайся в университет. . Скоро придёт манифест — надо будет зачитать его студентам, мне тоже надо спешить. Да и тебе еще переезжать в отдельные покои, как положено преподавателю, я вчера распорядился выделить, рауз уж дома жить не желаешь.

— Один вопрос. Последний.

— Ну, не томи — мне ещё надо привести себя в порядок.

— Когда вы узнали о смерти её величества?

Дядюшка кивнул в сторону лежащего на столе обоюдостороннего журнала в тёмном кожаном переплёте, зачарованном на связь с Зимним.

— Не более двух часов назад пришло срочное сообщение из дворца. На такой случай была заготовлена фраза: «Солнце закатилось».

— Отчего же вы всё утро провели здесь, а не отправились в Зимний?

— Вы, княжна, кажется, просили дозволения лишь на один вопрос. — Дядя взял со стола парик и повернулся к зеркалу. — На него я ответил сполна. За сим извольте отправиться в университет.

Глава 2

Лиза вышла, не позволив себе хлопнуть дверью, и еще раз отругав себя за эгоизм и несдержанность. Сама понимала, что дядя кругом прав. На лестнице она остановилась, прижавшись спиной к холодным перилам, и несколько секунд просто дышала. Снизу слышен был умопомрачительно запах запечённого мяса, доносились звуки суеты и звяканье посуды. Акулина уже несла поднос с обедом.

Лиза позволила накормить себя у камина в малой гостиной, под сетование Марфы, что барин, так и не поел сегодня. Руки будто двигались сами по себе. Несмотря на голод, Лиза почти не замечала вкуса, мысли были далеки от гастрономии.

Итак, до конца месяца. Значит, чуть меньше четырех недель.

Она перебирала знакомых, открыто демонстрировавших свой к ней интерес, как перебирают монеты в кошельке, зная заранее, что сумма существенно меньше необходимой. Молодой Репнин — умён, но нищ, от чего дядюшка непременно станет морщиться, к тому же скуп и обладает отвратительным чувством юмора, от чего морщиться станет сама Лиза. Барон Шванвич — богат, но стар, и сам, кажется, предпочитает общество собственных юных лакеев, Лизу даже передернуло от отвращения. Полковник Засецкий — недурен и при деле, однако успел обзавестись репутацией картежника, что уже исключает любые разговоры о доверии. Не существует такого состояния, которое нельзя было-бы стремительно промотать в карты. Один за другим варианты кандидатур рассыпались, едва Лиза позволяла себе думать о них дольше минуты.