И тогда в памяти всплыло лицо Григория Устюгова.

Не то чтобы она прилагала к этому усилия. Просто оно возникло — широкое, курносое, с упрямым завитком надо лбом, который никакая помада не могла заставить лежать смирно. Сын соседа, Устюгов-старший держал поместье в пяти верстах от родового имения Стояновых. Друг по проказам юности - Гриша вырос в той же округе, что и Лиза. Они вместе ловили раков в мелкой речке за мельницей, случалось падали с одного и того же раскидистого дуба, скакали на лошадях по одним и тем же лугам. Потом пути разошлись — она в Петербург, он в полк, затем в отставку по ранению, и снова в деревню, к отцу. Вновь встретились лишь прошлой весной, на бале у общих знакомых.

Тогда он и сказал. Не красиво, не по-книжному, а как говорят все простые и добросердечные люди — запинаясь и глядя в сторону. Сообщил, что давно считает её единственной, на кого хотел бы смотреть всю жизнь. Лиза тогда, помнится, страшно смутилась и немедленно взяла дело в свои руки — выдала ему такую страстную речь о свободе, образовании и несправедливом устройстве мира, что Гриша слушал, открыв рот, и когда она наконец умолкла, виновато пообещал не беспокоить дядюшку и ждать, сколько потребуется.

Вот это её в нём и подкупало больше всего. Он умел ждать, не обижаясь. Умел слушать, не перебивая. Не имел никакого болезненного честолюбия, которое заставляло бы его переламывать чужую волю под свою. С Гришей можно было договориться. Он, разумеется, станет главой семьи — того требует закон и приличие — но Лиза была достаточно умна, чтобы понимать: бумажная власть и власть фактическая суть разные вещи. Особенно если один из супругов обладает даром и принадлежит к роду, которому государство обязано спокойствием столицы. Она не обманывала себя насчёт того, что будет любить Гришу так, как описывают любовь в романах — пылко, мучительно, с замиранием сердца. Но уважение было, привязанность тоже имелась, а неприязни, которая сделала бы совместную жизнь невыносимой, не было вовсе.

Этого достаточно, убеждала себя Лиза. Большинство людей начинали с куда меньшего. Сказать по правде, была она привязана и к семье Григория. Родители его всегда были добры, и жалели оставшуюся без матери девочку. А младшая сетренка – Аннушка, ходила за Лизой и Григорием хвостиком, а однажды громко расплакалась, узнав, что юная княжна Стоянова ей вовсе не сестра.

Лиза допила чай, велела принести бумагу и перо и написала письмо прежде, чем успела передумать.

Писала коротко — она всегда писала коротко, не любя излишних слов там, где можно было обойтись без них. Сообщила о смерти государыни, о разговоре с дядюшкой, о сроке, который ей отпущен. Упомянула, что если его намерения не изменились, то она готова принять визит и будет рада, если он поспешит в Петербург. Последнюю фразу переписала дважды — первый вариант вышел слишком холодным, второй, напротив, таил обещания, которых она давать не хотела. Третий, кажется, нашёл нужную меру.

Конверт запечатала и отдала Акулине, наказав отправить с первым же курьером.

Ответ пришёл с неожиданной скоростью — Григорий, как оказалось, был в Петербурге уже три дня, навещал дальнего родственника.

Лиза развернула письмо у себя в комнате, стоя у окна. За стеклом сыпал мелкий снег, первый в этом году, и мостовая уже покрывалась тонкой белёсой коркой.

Почерк у Гриши был крупный и добросовестный, буквы ровные, будто он сам немного удивлялся каждой следующей. Он писал, что несказанно обрадован. Что давно не надеялся. Что прибудет хоть сегодня, хоть завтра, хоть через час, если она прикажет, и что ради неё готов к любому разговору с Афанасием Петровичем, которого, признаться, побаивался с детства. В конце добавил приписку мелче основного текста: что понимает, что это не то, о чём она мечтала, но что постарается сделать так, чтобы она не раскаялась.

Лиза прочла приписку дважды и почувствовала что-то вроде теплоты — не той, что обжигает, но той, что согревает, как кружка горячего чаю в ненастный день.

Она написала ответ. Просила приехать послезавтра, во второй половине дня — ей хотелось сначала подготовить дядюшку, сообщить ему своё решение, чтобы визит Гриши не застал Афанасия Петровича врасплох.

Пока ждала, пока писала и перечитывала, думала. Думала о том, что жизнь, которую она себе выстраивала последние несколько лет — кафедра, студентки, артефакторика — не обязательно разрушится с замужеством. Разрушится она или нет, зависит от мужа. И тут расчёт на Гришину мягкость был не малодушием, а чистой практичностью. Она не годилась в мученицы и не собиралась ей становиться.

Кроме того, и это Лиза позволяла себе признать только наедине с собой, был ещё вопрос наследника. Она не хотела умирать родами. Беременность и без проклятья не редко разрешалась смертью. Няня всегда говорила: «с пузом ходить – смерть на носу носить». А проклятье и вовсе снижало Лизины шансы на жизнь почти до ноля. Играть с судьбой, поставив на кон жизнь, Лиза не собиралась. Значит, лучше прежде. Значит, скорее. Григорий был здоров, не азартен, незлобив, а главное был согласен пойти на любые уступки, уже это выгодно отличало его от всех прочих возможных претендентов.

Она сложила второй конверт и подумала, что, пожалуй, с кандидатурой она определилась.

Дядюшкин дом она посетила на следующий день, во второй половине дня. За ночб на улицы столицы выпал снег — мокрый, ноябрьский, он холодной кашицей хлюпал под ногами. Лиза прошла через двор, кивнула дворнику, поднялась на крыльцо.

Дверь ей открыла Марфа, и что-то в её лице заставило Лизу остановиться.

— Что стряслось?

— Да всё в порядке, Елизавета Михайловна, — сказала Марфа, но голос у неё был как у человека, который не спал ночь. — Барин с вчерашнего дня никого не принимает. Заперся.

––Так не впервой. ––в замешательстве ответила Лиза. ––Ты же всегда жалуешься, что он если и приходит домой, то из кабинета не выходит и ругается.

––Вот именно! Ругается! Иной раз так нас чихвостит за лишний звук, что не скажешь, что барин. А тут молчит. Я стучу, он не отвечает. И так с того момента, как вы угли вчера. Вы бы сходили к нему, барыня. Мы то боимся сами.

Теперь забеспокоилась и Лиза. Вчера дядя собирался в университет огласить манифест о смерти императрицы и восшествии на престол Павла Петровича. Манифест в итоге, зачитали без него. Этот факт хоть и удивил девушку, большого значения она ему не предала, слишком занятая своими проблемами.

––Ладно, иди возьми ключи от комнат. А я пока попробую его дозваться. Может просто устал и крепко спит.

Лиза прошла в переднюю. Ждать не стала — скинула шубку на руки подошедшей девчонке и направилась к кабинету сама. Марфа засеменила следом, шёпотом объясняя, что барин со вчерашнего вечера даже хлеба не ел, что они с горничной подслушивали у кабинета, но никаких шагов или движения, так и не уловили. Марфа, сильно тревожилась.

Лиза постучала.

Тишина.

— Дядюшка, это Лиза. Откройте, у меня есть новости.

Тишина стояла плотно — не та, что бывает, когда человек увлечён чтением или не расслышал. Другая. Лиза постучала снова, на этот раз сильнее.

— Афанасий Петрович.

Она покосилась на Марфу. Та побледнела.

— Ключ принесла?

— Есть, Елизавета Михайловна, он у меня всегда…

— Давай.

Замок поддался легко. Дверь отворилась внутрь, и Лиза шагнула через порог.

Кабинет выглядел почти обычно. Бумаги на столе, раскрытая книга, свеча догоревшая до огарка. Кресло у камина стояло боком, одна ножка — на краю ковра.

Дядюшка сидел за столом, откинувшись назад, голова запрокинута. Правая рука свисала вниз, и кончики пальцев едва касались пола. Перо лежало рядом на паркете.

Лиза подошла. Взяла его руку — холодная, совсем холодная, и запястье уже твёрдое, чужое — и выпустила.

Она стояла и смотрела на него. Сзади ахнула Марфа, послышался грохот — ключница осела прямо в дверях и заголосила.