Когда он наконец оторвался, оба дышали, как после бега. Его лоб упирался в её лоб.

— Вот как, — выдохнул он.

— Я хочу, — сказала Лиза. Голос сел, но она заставила себя договорить. — Хочу, чтобы вы наконец консумировали наш брак. Сейчас. Немедленно.

— Вы же даете себе отчет в том, о чём просите. Умоляю вас, скажите, что это вы этого хотите, а не выпитое вечером вино.

— Во-первых, я не пила ничего кроме лимонада. Во-вторых, я не прошу. Я требую. –– она разве что ножкой не топнула.

Верский смотрел на неё. В глазах его было то, от чего Лизу совсем перестали держать ноги, — тёмное, глубокое, как воды Ладоги перед грозой.

— Кто я такой, чтобы отказывать требованиям урожденной княжны — сказал он, и голос его стал ниже, — не в гостиной, по крайней мере не первый раз.

Он подхватил её на руки, каким-то неуловимо быстрым движением и понес в спальню. Ту самую, где несколько месяцев она спала в одиночестве. Лиза вдруг захихикала от пришедшей вдруг мысли, что кажется сегодня император впервые может быть ими доволен.

Он нёс её по тёмному коридору, и Лиза смеялась, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как под сукном мундира ходит его дыхание. Он не отвечал, только крепче прижимал её к себе, и шаг его был неровный, торопливый, совсем не тот размеренный шаг, каким он ходил по университетским галереям.

Дверь спальни он открыл плечом, не выпуская её. Вошёл в темноту, и только луна лежала на полу белой полосой. Он опустил Лизу на ноги. Она покачнулась, но он не дал ей упасть — обхватил за талию, притянул к себе.

— Свечи потухли, — прошептала она.

— Не надо свечей.

Голос его был глухой, сдавленный. Он стоял так близко, что Лиза слышала, как бьётся его сердце — или это было её собственное, в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Он не торопился. В темноте его руки нашли её лицо, огладили скулы, шею, спустились к плечам. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, и от каждого их прикосновения по спине Лизы пробегала дрожь. Он повернул её к себе спиной, и она почувствовала, как он затем расстёгивает крючки платья — один за другим, медленно, будто каждую застёжку хотел запомнить, а затем расшнуровывает корсет.

Платье сползло с плеч, осело к ногам. Лиза осталась в тонкой сорочке, и ночной воздух коснулся её кожи. Она переступила через ворох ткани, и тогда он поцеловал её — в шею, под ухом, в то место, где билась жилка. Она вдохнула резко, как ныряют в холодную воду.

— Лавр, — вырвалось у неё.

— Тише.

Он развернул её к себе. В лунном свете она видела только его силуэт, широкие плечи, тёмный блеск глаз. Он стянул сюртук, бросил куда-то в темноту, потом рубашку. Лиза подняла руку, коснулась его груди — горячей, живой, влажной от сдерживаемого жара. Он вздрогнул под её ладонью, и от этого её собственная решимость стала твёрже.

Он подхватил её снова, на этот раз бережнее, и опустил на кровать. Простыни были холодные, но он сразу лёг рядом, накрыл её собой, и холод исчез.

Дальше Лиза помнила урывками, как сквозь воду. Его губы — на её губах, на шее, на ключицах. Сорочка, снятая через голову, брошенная на пол. Его дыхание, хриплое, прерывистое, у самого её уха. Её пальцы, вплетённые в его волосы. Слова, которых она не разбирала — то ли его, то ли свои, — и тихий, сдавленный стон, который вырвался у неё, когда он прижал её к себе всем телом, так, что между ними не осталось ни ткани, ни воздуха.

Она выгнулась ему навстречу. Он прошептал что-то — не разобрать, кажется, её имя, — и тогда тёмная, тёплая волна подхватила их обоих, понесла, закружила, и Лиза перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.

Свечи так и не зажгли. Луна ушла за облако, и комната погрузилась в полную тьму, в которой остались только жар, и дрожь, и два дыхания, слившиеся в одно.

Она проснулась на рассвете. За окном занималось серое петербургское утро, и по потолку тянулись длинные бледные тени. Простыни сбились. Ей было тепло и странно пусто, как после долгого купания в холодной речке.Сил уже совсем нет, но тело охвачено приятной истомой.

Рядом, на другой половине кровати, лежал Верский. Он спал на боку, лицом к ней, и во сне лицо его разгладилось, стало моложе, беззащитнее. Одна его рука лежала поверх одеяла, ладонью вниз, и Лиза долго смотрела на эту руку, вспоминая, как она касалась её — в темноте, без свидетелей, без слов.

Она осторожно натянула одеяло выше, до самого подбородка. Он не проснулся, только вздохнул во сне.

И тогда Лиза впервые за долгое время позволила себе подумать о том, что, может быть, император был прав, а она — нет. И мысль эта не обожгла, а легла тихо, как ложится на воду первый снег.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Вот и две трети книги позади. Книга останется бесплатной и единственное топливо на котором работает муза автора - ваши лайки и комментарии.

Глава 20

Чай накрыли в малой гостиной, окнами во двор. Лиза сама выставила на стол крыжовенное варенье и велела не торопиться с самоваром: Анна всегда являлась прежде назначенного срока и терпеть не могла перестоявший чай. Ожидание вышло недолгим. В прихожей хлопнула дверь, застучали по паркету быстрые женские шаги, и Анна вошла, не дожидаясь доклада, как входила в прежние, девичьи ещё времена.

Она была в сером дорожном платье, с нерасправленным кружевом у ворота, и щёки у неё раскраснелись от лестницы. Поцеловала Лизу в щёку сухими, прохладными губами и тут же отстранилась, оглядев гостиную с тем выражением, с каким осматривают чужое жильё: быстро, цепко, без улыбки.

— И все же, как хорошо ты устроилась Лисонька, — сказала она. — Дом на Миллионной. А что господин Верский, так и проводит все дни подле его величества?

— Служба, — ответила Лиза и сама услышала, как коротко это вышло.

–– А как там те дети, что ты забрала с чердака? Надеюсь Лавр Дмитриевич помог устроить их судьбу? Вероятно их отдали в какой-то приличный сиротский дом. Все же негоже чтобы дети скитались по улице, там у них одна дорога, на каторгу. Какая все же ты добросердечная, Лисонька. Другая бы прошла мимо, побоялась бы даже подойти. Мало ли, что можно подхватить от уличных детей.

Лиза впервые увидела эту сторону подруги. Анна всегда казалась весьма сострадательной особой. Она заливалась слезами над несчастными судьбами героев романов. Рассуждала о несправедливости крепостного строя. Теперь же казалось, доброй Анна была лишь в гипотетическом ключе, доброты не обнаружилось, когда дело дошло до реального её применения. Немало озадаченная словами подруги Лиза пригласила её к столу.

Сели к столу. Самовар запел тонко, по-весеннему; Лиза разлила чай, подвинула Анне варенье. Та взяла ложечку, но есть не стала — повертела в пальцах и отложила.

— Я к тебе по делу, — сказала Анна.

Лиза ждала. Под ложечкой Анны на скатерти остался влажный след.

— Гриша мне покоя не даёт, — продолжала Анна, не поднимая глаз. — Пишет, спрашивает, отчего ты молчишь. Я ему говорю: оставь её, у неё теперь своя жизнь. А он не верит. Он считает, что ты ему не ответила по моей вине. Потому-что обиделась на нас всех, за ту безобразную сцену, что мы тебе устроили.

Она замолчала и наконец подняла взгляд. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные на солнце, и смотрели прямо.

–– Я не держу на вас зла. Вы вполне имели право быть разочарованы во мне. Я лишь прошу и вас, не держать обиды на меня.

— Я не держу, — сказала Анна. — Я, напротив, привезла тебе Гришину последнюю записку. Из рук в руки, чтобы уже без посредников.

Она достала из ридикюля сложенный вчетверо листок, серый от частого ношения, и положила на скатерть между чашками. Лиза смотрела на листок и чувствовала, как медленно, от самого затылка, спускается вниз жар, будто ей в лицо дохнули паром.

— Ты не читала его писем, — сказала Анна негромко. — Ведь так? Ты их вообще не получала.