Лиза улыбнулась. Весь двор знал о талантах Марии Федоровны в вопросах обращения с камнем, она могла перещеголять многих ювелиров. Покойная императрица и та любила подарки снохи: искусно выточенные камеи, письменные гарнитуры, и статуэтки лично выточенные из камня изящными ручками супруги Павла.

Лиза присела, но к чайнику не потянулась. Тут до неё вдруг дошло осознание, что в комнате нет фрейлин. Это было как нельзя кстати. Что это, как не знак благоволения небес в этом деле? Но слова будто застряли в горле. Княжна Стоянова сидела прямо, сцепив пальцы на коленях, и молчала. Не дождавшись от собеседницы ни единой попытки продолжить разговор, императрица сделала еще несколько стежков, потом вздохнула и вновь отложила пяльцы.

— Ты пришла не за чаем, — проговорила она ровно. — И не затем, чтобы составить мне компанию. Я это вижу. В последнее время все приходят ко мне не за чаем: кому нужен государь, кому протекция, кому слово за сына или мужа. — Она взяла чашку, отпила, не поднимая глаз. — Ты, я полагаю, тоже за чем-то.

Голос её был тихим, но в нём сквозила усталая, почти брезгливая нотка. Лиза почувствовала, как краска поднимается от шеи к щекам. Ей стало стыдно, потому что императрица угадала, и стыд этот был неприятно тесен, как слишком туго затянутый корсет.

— Мне нужна встреча с государем, — сказала Лиза. Она решила не лгать. — Я прошу вас устроить её. Не для протекции.

–– Дело ведь в помолвке?

Лиза пристыжено кивнула, но продолжила

–– Я хочу чтобы правда восторжествовала. –– ей вдруг самой захотелось поморщиться от прозвучавшего пафоса, но от чего-то слов лучше не нашлось.

Мария Фёдоровна поставила чашку на блюдце. Звук вышел резкий, будто фарфор ударился о серебро.

— Правда, — повторила она, растягивая слово. — Все, кто приходит ко мне за «правдой», на деле просят одного: чтобы я повлияла на мужа. — Она наконец подняла глаза. — Ты умна, по крайней мере, так о тебе говорят. Но видимо, очень молода. И не понимаешь, что у государя нет времени разбирать девичьи страхи.

— Это не страх, — сказала Лиза.

Императрица промолчала, ожидая. В комнате стало слышно, как за окном каплет с крыши и где-то в глубине покоев тикают часы. Лиза сглотнула. Горло пересохло, и слова вышли глуше, чем ей хотелось.

— Я подозреваю графа Верского в причастности к смерти моего дяди. И, быть может, к смерти отца. Я не могу выйти за человека, который, возможно, убил обоих.

Она сказала это и только тогда поняла, как дико звучит это в светлой комнате, среди фарфора и запаха ванили. Мария Фёдоровна долго смотрела на неё, и в её спокойном лице не дрогнул ни один мускул. Потом она медленно перевела взгляд на вышивку, поправила натянутую ткань.

— Вы вынуждаете меня поверить словам Лавра, о вашей избалованности. Лавр Дмитриевич — надёжнейший человек, — сказала она мягко, но с той интонацией, с какой объясняют ребёнку простую вещь. — Он стоит выше всяких подозрений. Государь доверяет ему больше, чем иным родовитым семействам. И я скажу тебе прямо: человек, которому Павел доверяет свою жизнь, заслуживает и твоего доверия тоже. Я понимаю, что смерть совсем еще не старого мужчины в собственных покоях, может шокировать молодой не окрепший ум, но умирают и молодые.

— Он враждовал с отцом, да и с дядей не был в дружеских отношения, — возразила Лиза. — Он ненавидел отца ещё с университета. Впрочем относительно батюшки у меня есть только домыслы. А вот по поводу дяди, мне есть, что предъявить. Я читала письмо, которое Лавр Дмитриевич писал дяде: он просил моей руки, дядя отказал, а через день дядю нашли мёртвым. Это не совпадение. А еще у меня имеются письменные доказательства, которые я готова показать только лично императору. Ваше величество, если вы откажете мне, я сделаю, что угодно чтобы избежать этого брака. Если надо будет сбегу, но не отдамся на милость убийцы моей семьи.

Императрица поджала губы. Поднялась, подошла к окну, поправила занавеску, хотя та висела ровно. Лиза следила за её прямой спиной, обтянутой шёлком, за тем, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край ткани.

— Ты упряма, — сказала Мария Фёдоровна, не оборачиваясь. — В этом ты вся в Стояновых. Твой дядя тоже был упрям, когда не хотел слушать доводов рассудка. Боюсь это его и погубило. Мне жаль отвлекать супруга, от действительно важных дел, но боюсь иначе ты можешь натварить бед, которые погубят не только тебя.

Лиза в надежде затаила дыхание.

— Я устрою тебе встречу с государем. Это не произойдет сегодня, тебе придется остаться здесь на несколько дней, я прикажу подготовить тебе покои. Павел вернется в Гатчину лишь завтра. Но помни: если в твоих бумагах нет прямых доказательств вины Лавра, а на сколько мне известно, их не может быть, –– она сделал акцент на последних словах. –– государь будет сильно огорчен и разочарован вами. Я предупредила.

Лиза поднялась со стула. Хотела поблагодарить, но слова благодарности застревали, как будто просить было стыдно, а получить просимое — ещё стыднее. Она лишь наклонила голову.

— Чай остынет, — добавила императрица, снова усаживаясь к пяльцам. — Выпей. И присядь. Тебе предстоит разговор, к которому нужно иметь силы, и выдержку.

Лиза послушно налила чай. Руки её слегка дрожали, и сливки из серебряного сливочника пошли в чашку кривой белой струйкой.

До аудиенции прошло три дня. Всё это время Лиза почти не спала. По ночам она перекладывала дядины бумаги, снова смачивала пальцы водой из чаши, но слова таяли быстрее, чем она успевала их прочесть, и к утру у неё не оставалось ничего, кроме саднящей боли в затылке и мокрых пятен на листах. Она выучила наизусть то, что успела выхватить: про долг, про «оговорённую персону», про требование не спускать глаз с Верского. Этого было мало. Но и молчать она больше не могла.

В кабинет государя её ввели без проволочек, и от этой поспешности Лизе стало не по себе. Павел стоял у окна, заложив руки за спину, в мундире, при шпаге, хотя был уже поздний час. Лиза присела, ожидая позволения подняться.

— Встань, — бросил он, не оборачиваясь. — Говори, зачем пришла.

Голос его был резок, и Лиза почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. Она выпрямилась.

— Ваше величество, я прошу разобрать дело о смерти моего дяди.

Павел медленно повернулся. Лицо его было белое, с нездоровой желтизной у висков, и глаза смотрели на неё без всякого выражения.

— Дело о смерти Афанасия Петровича ведёт Тайная экспедиция, — сказал он. — Тебя оно не касается.

— Оно касается меня, ведь касается моего рода! — сказала Лиза. — Я нашла бумаги дяди. Из них следует, что ему угрожали. Что от него требовали моей руки и денег. И что граф Верский навещал его накануне смерти.

Она говорила быстро, боясь остановиться, потому что знала: стоит замолчать — и голос сорвётся. Павел слушал, не перебивая, но на слове «Верский» его ноздри раздулись.

— Ты суёшь нос не в своё дело, — проговорил он тихо, и от этого стало страшнее, чем от крика. — По скудоумию своему делаешь выводы, которых не сделал бы и ребёнок. Граф Верский стоит подле меня, когда ты ещё играла в куклы. Ты смеешь подозревать его?

— Я смею просить правды, — выдохнула Лиза.

— Правды? — Павел шагнул к ней, и шпора его звякнула о паркет. — А где бумаги, которые ты нашла? Почему не сдала их в Тайную экспедицию?

Лиза молчала. В горле пересохло.

— Ты скрыла улики, — сказал Павел, повышая голос. — Скрыла от сыска. Из-за девичьей мнительности, из-за того, что тебе не понравился жених, которого я тебе назначил. Это не поиски правды, это измена.

— Измена? — невольно повторила Лиза.

— Да! — рявкнул Павел. — Ты наследница рода, на котором стоит столица, и вместо того, чтобы готовиться к браку и долгу, рыщешь по чужим столам и разводишь сплетни про человека, которого я знаю лучше, чем ты саму себя.

Он подошёл к столу, схватил колокольчик и позвонил. Вошедшему адъютанту бросил: