— Вот как, — Анна усмехнулась. — Значит, не доверяет не вам, а всем прочим.

Повисла тишина. Григорий отвёл глаза. Лиза поднялась из-за стола раньше, чем слёзы успели подступить к горлу.

На следующий день после обеда они гуляли в саду — втроём, потому что Анна не оставляла их наедине ни на минуту. Дорожки были в грязи, под ногами хлюпало. Григорий подал Лизе руку на скользком спуске, и она приняла её, оперлась, позволила задержать её пальцы на миг дольше.

— Вы похудели, — сказал он тихо, так, чтобы Анна не слышала.

— Дорога утомила.

— Не дорога. — Он не спросил, он утвердил.

Лиза высвободила руку.

К вечеру она сидела в библиотеке, над раскрытой тетрадью дяди, когда в дверях появилась Анна. Без стука.

— Ты прекрасно знаешь, что брат мой, все еще любит тебя, — сказала она без предисловия.

Лиза подняла голову.

— Это не имеет значения. Я замужем.

— Замужество — это обряд, закон, –– она прошла к окну, остановилась у тёмного стекла. — А любовь — это чувство, которое человек может носить в себе годами. Гриша носит. Ты не должна давать ему надежды, Лизавета Михайловна. А если позволяешь надеется, то сделай уже что-нибудь.

— Я ничего не даю.

— А он видит иначе. — Анна обернулась. В полутьме лицо её казалось старше. — Ты приехала одна, без мужа. Ты смеёшься его шуткам. Ты берешь его под руку. Что он должен думать?

Лиза хотела ответить резко, но слова застряли. Анна смотрела на неё не со злостью — с усталой горечью, как на человека, который топчет чужое, не замечая.

— Я не хотела его обнадёжить, — выдавила Лиза.

— А ты хоть раз сказали ему прямо: «Я вас не люблю»?

Лиза молчала.

Анна кивнула, будто получила ответ.

Ночью Лизе не спалось. Она лежала в своей детской постели, слушала, как ветер треплет ставни, и держала руку на животе. Тошнота прошла, но на смену ей пришла другая тяжесть — тупая, ноющая, как предчувствие.

Она встала и подошла к окну. Внизу, на подъездной аллее, мокли под дождём тёмные стволы лип. А далеко, за воротами, блеснули две точки — огни. Всадники.

У крыльца лошади остановились. Она услышала, как хлопнула дверь внизу, как залаял сторожевой пёс и тотчас смолк. Потом шаги в доме — тяжёлые, до боли знакомые. Лавр не пришёл к ней.

Она не знала, радоваться этому или пугаться.

Утром она спустилась первой. В кабинете горела свеча — почти оплывшая, пахло сыростью. Лавр сидел за столом дяди, не подняв головы, перед ним лежали бумаги.

— Вы не спали, — сказала Лиза.

— Здравствуйте, — приветствие без ответа..

И всё. Он не спросил, как она добралась, не спросил о детях. Только перевёл взгляд на дверь, будто ждал, что она уйдёт.

За завтраком он появился уже одетый, застёгнутый, сухой и чужой. Анна Устюгова вела светскую беседу, Григорий отвечал учтиво, но глаз с Лизы не сводил. Лавр сидел рядом с ней — и был от неё дальше, чем за сотню вёрст.

— Дорога к полудню просохнет, — сказал он, обращаясь к Устюговым. — Кони ваши отдохнули. Сможете ехать.

Это был не совет. Это было приказание, обёрнутое в учтивость.

Анна улыбнулась:

— Благодарим, граф. Мы и сами засиделись. Не хотели обременять Елизавету Михайловну.

— Не обременили, — тихо сказала Лиза.

Лавр не посмотрел на неё. Он положил нож на тарелку, очень ровно, неспешно, и ничего не сказав вышел из столовой.

К полудню карету Устюговых подали к крыльцу. Дорога подсохла, только в колеях блестела вода. Анна укладывала вещи, Григорий в дорожном плаще мялся у входа, не сводя глаз с Лизы.

— Елизавета Михайловна, — тихо позвал он. — Могу я просить вас на пару слов? Не здесь. В гостиной, где нам не помешают.

Лиза хотела отказаться. Но Анна уже смотрела на неё тем самым внимательным, знающим взглядом, и отказ вышел бы грубостью при всех. Она кивнула и пошла за Григорием.

В малой гостиной было полутемно. Он закрыл дверь — не плотно, оставив щель, — и обернулся. Лиза увидела, как дрожат его руки, хотя в доме было тепло.

— Я не могу так уехать, — начал он. Голос его сорвался. — Я писал месяцами Лиза. А вы молчали. Та короткая записка, через Анну не в счет.

— Письма не доходили, — сказала она. — Я не знала.

— Теперь знаете. — Он шагнул ближе. — И я должен сказать, пока дорога не развела нас снова. Я люблю вас. Люблю, как не любил никогда и никого и уже не полюблю. Ваш муж — не ваша воля. Государь принудил вас, а не вы выбрали. Я видел, как вы несчастны. Он не любит тебя Лиза, и никогда не сможет полюбить тебя, как я. Ему и слово-то это неведомо, ведь его нет в инструкциях. –– Продолжал Устюгов сбиваясь с "вы" на "ты".

— Григорий Дмитриевич, — Лиза отступила на шаг.

— Беги со мной. — Он поймал её руки, поднёс к губам и стал целовать — запястья, костяшки, ладони, быстро, лихорадочно, как пьют в жажду. — Я увезу вас. За границу, куда угодно. Я всё устрою. Только скажите слово, и я не уеду один.

Лиза оцепенела. Губы его были горячие, мокрые, и от каждого прикосновения к рукам её передёргивало. Она рванула ладони к себе — он не сразу выпустил.

— Что вы делаете, — выдохнула она. — Что вы говорите. Я замужем, я…

— Он тебе чужой! Ты сама это знаешь.

— Отпустите меня.

Она дёрнулась сильнее, отступила к стене. Григорий снова потянулся к ней, и в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Верский.

Он не входил. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них. Взгляд его был пустым, безразличным.

— Карета подана, — сказал он ровно. — Вас ждут, Григорий Дмитриевич.

Григорий замер с протянутой рукой. Краска залила его лицо, от скул до шеи.

— Я объясню, — начал он.

— Не нужно. — Верский перевёл взгляд на Лизу, и ей показалось, что в комнате разом похолодало. — Елизавета Михайловна, проводите гостя.

Он посторонился. Григорий, не смея поднять глаз, прошёл мимо него вон. Лиза осталась стоять у стены, прижав руки к груди, и слышала, как в прихожей Анна говорит что-то звонкое, нарочито беззаботное, и как затихают шаги у крыльца.

Верский не сказал больше ни слова. Он закрыл дверь и ушёл.

Лиза сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и сидела так, пока не услышала, как отъезжает карета.

Весь день он не заговаривал с ней. Ходил по дому как по чужому, запирался в кабинете, не выходил к ужину. Дети — Шурка и Ванька — боялись его и зачем-то даже в детской говорили шепотом.

К ночи Лиза не выдержала. Она спустилась в кабинет без стука.

— Вы снова молчите, — сказала она. — Вы приехали сюда не за мной, а чтобы уличить меня. И вы увидели то, что хотели увидеть.

Он поднял голову от бумаг.

— Я видел, как он целовал вам руки, — сказал он ровно. — И видел, как вы не бежали прочь.

— Я не знала, что он скажет. Он просил бежать с ним.

— И что вы ответили?

— Я велела отпустить меня.

Верский медленно поднялся.

— Вы были с ним наедине. За закрытой дверью. Он касался вас.

— Я не виновата в том, что он… я не поощряла его.

Лиза прижала ладони к груди, туда, где под платьем лежал медальон.

— Я беременна, — сказала она.

Верский замер. Лицо его не изменилось, только побелели губы.

— Поздравляю, — сказал он. И столько яда было в этом слове, что Лиза отшатнулась. — И от кого?

— Как вы смеете задавать подобный вопрос?

— Вы носите его портрет. Он ночевал в вашем доме. Вы ходили с ним под руку и ворковали. Вы сидели с ним за закрытой дверью, он целовал ваши руки, а вы благосклонно это принимали. И теперь, — он шагнул к ней, — вы ждёте, что я поверю, будто это мой ребёнок?

— Это правда.

— Правда, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как рана. — Я не знаю, что из этого правда. Но это уже неважно. Ребёнок, чей бы он ни был, — наследник Стояновых. А я — лишь бастард Северского, которого государь приставил к вашему роду. Поэтому я признаю его. Признаю и воспитаю. Он будет носить ваше имя и ваш дар. Не моё.