Она досчитала до двадцати и шагнула в спальню. Дом был наполнен врагами, на стороне которых находился закон. С трудом успокоив испугавшегося Петра, Лиза прижала его к себе покрепче и провалилась в беспокойный, неглубокий сон.

Проснулась она от шороха.

Не от шагов в коридоре, там караульный ходил взад-вперёд, и к его походке Лиза уже привыкла. Шорох шёл изнутри спальни, из угла за гардеробом, где стояла глухая панель. Сперва едва слышный, будто мышь скреблась, потом настойчивее. Кто-то давил на дерево изнутри стены.

Лиза села в постели, прикрыв собой Петра. Рука сама нашарила на столике подсвечник, дрянное оружие, но хоть что-то.

Панель за гардеробом подалась. Отошла на ладонь, потом шире, и в чёрной щели блеснули два круглых глаза. Не человеческих. Крысиных.

Булка выскользнула первой, обежала комнату по углам, обнюхала порог и вернулась. А следом, из темноты появилась сама Шурка — худая, в запылившейся одежде, с перепачканным копотью лицом. Она прижала палец к губам и замерла, прислушиваясь к шагам за дверью.

— Не кричите, — прошептала она одними губами.

Лиза смотрела, не веря.

— Ты как... Караул у двери, двор оцеплен.

— А я не через дверь. — Шурка выбралась, бесшумно поставила панель на место, но не до конца — оставила щель. — Этот ход ещё до графа был. Из старого дома. Идёт от людской к спальне, а оттуда вниз, в подпол, а из подпола есть ход к набережной. Люди Палена его не знают. Им и в голову не пришло, что в господской стене дыра.

Она подошла к постели, глянула на Петра. Мальчик спал, приоткрыв рот, и во сне держал Лизу за палец.

— Собирайтесь, Лизавета Михайловна. Тихо только. Пойдём под полом, выйдем у реки, а там уже люди графа ждут.

— Люди графа? — Лиза не двигалась. — Где Лавр?

Шурка помедлила.

— В замке.

— В замке? Он же отлучён. Его не впустят.

— Его и не надо впускать. — Шурка присела на корточки у постели и заговорила быстро, понизив голос. — Он знал всё, барыня. И про письма, и про отлучение, и про то, что дом возьмут.

Лиза замерла.

— Что значит, знал?

— То и значит. Всё его отчаяние было на показ. Сами подумайте, когда это граф Верский открыто выставлял чувства на общее обозрение? Он ушёл нарочно, чтобы Пален решил, будто он бежал и сдался. А дом взяли потому, что он позволил его взять.

В голове у Лизы загудело. Все эти ночи — его молчание, тулуп вместо сюртука, короткое «Шурка знает» — всё было частью расчёта. Он знал, что её запрут. И не остановил.

— Почему он не предупредил меня, — прошептала она. Голос сорвался.

Шурка покачала головой.

— Нельзя было. Если бы вы знали, вы бы иначе вели себя дома, а здесь тоже были люди Палена, иначе держались бы сегодня. Они бы почуяли, что вы ждёте. А так они думают, что победили. — Она подняла на Лизу глаза. — А он всё это время считал. И в расчётах его, удачной складывалась лишь одна дорога. Никому и в голову не пришло бы брать в расчет сиротку оборванку и крыс.

–– Ты давно не оборванка. Ты часть нашей семьи и знаешь это.

–– Ну положим, кроме меня и вас, это мало кому ведомо. Зато граф догадался просчитать и меня с Ванькой. Еще тогда, когда школу кантонисткую открыли, он стал просчитывать детей.

Лиза смотрела на неё, на эту худую девчонку с копотью на щеках, и не находила слов.

— Впрочем главную роль сыграла не я, а крысы— сказала Шурка. — Они носили его записки, когда он уже не мог выйти из своего убежища. Они пробежали весь Петербург вдоль и поперёк. Им ведомы все ходы в городе. Мы объяснили им где слушать, они показали нам, где и когда заговорщики ударят.

— И ты ушла из дома заранее? — спросила Лиза.

— Ушла, как только граф велел. Ещё до того, как Пален пришёл с указом. Оттого меня и нет в списках. Крысы вывели меня под полом, пока двор не оцепили. А теперь я за вами.

Лиза наконец сглотнула. Во рту было сухо.

— А ты? — спросила она. — Почему ты вообще согласилась?

–– Вы же сами сказали, теперь я часть этой семьи. Куда мне было деваться, коли вы беспомощные, как котята, даром, что графья. –– Шура вернулась к своему привычному тону.

Лиза перевела дыхание и улыбнулась. Пётр завозился, захныкал во сне, и она прижала его к груди, качая.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

— К Михайловскому. Государь нынче ночью в замке, и заговорщики уже собираются. Если не успеть — к утру будет другой император.

Шурка поднялась, протянула Лизе руку. За дверью всё так же мерно ходил караульный, не подозревая, что в спальне, за его спиной, открывается путь, о котором не знал никто из Паленовых людей.

Лиза встала, прижимая к себе спящего сына.

— Веди, — сказала она.

Шурка отодвинула панель, и в лицо пахнуло сыростью.

Они шли не в полный рост, ход был низкий, старый, выложенный по стенам битым кирпичом, и Лиза всё время пригибалась, прикрывая голову Петра ладонью. Впереди, на высоте локтя, мерцала свеча в руках Шурки; пламя колыхалось от сквозняка, которого не чувствовала кожа, и тени на стенах дёргались, как живые.

Пётр проснулся, когда они спускались в подземелье. Он не заплакал, только вцепился Лизе в ворот и засопел, широко раскрыв глаза. В темноте он не боялся — Лиза вдруг поняла это с тошнотворной ясностью. Близость реки будто придавала ему сил. Щеки его налились здоровым румянцем, глаза с интересом изучали темноту.

— Тише, маленький, — шептала она. — Мы идём к папе.

Шурка шла молча, но Лиза чувствовала: она знает каждый поворот.

— Сейчас будет низко, — предупредила Шурка. — Пригнитесь.

Лиза пригнулась, почти села на корточки. Свеча чиркнула по потолку, капля воска упала Шурке на плечо, но та не заметила.

— Кто проложил этот ход? — спросила Лиза шёпотом.

— Говорят дед графа. Когда дом еще строили, предусмотрительно проложил себе дорогу, если утечь надо будет. Теперь вот внуку сгодился. Все уж и забыли про этот ход, а крысы помнят.

— Крысы.

— Ну а кто ещё? — В темноте Шурка, кажется, улыбнулась. — Они каждую стену этого города насквозь знают. Что люди заложили, то крысы себе забрали.

Ход пошёл вниз, потом вбок, и потянуло не подпольной сыростью, а навозом, сеном и конским потом — конюшня. Шурка задула свечу. В кромешной тьме Лиза слышала, как она возится впереди, отыскивая доску на ощупь.

— Сейчас открою. Сидите тихо.

Они выбрались за ясли, в дальний угол чужой конюшни, где пахло овсом и старой кожей. Лошадей в стойлах было две. Лиза узнала гнедого мерена и серую кобылу, которую Лавр держал для неё. Они стояли осёдланные, накрытые попонами, и при виде людей только прядали ушами, не шумели.

— Кто оседлал? — спросила Лиза.

— Люди графа. Они тут с ночи, ждут за оградой. Сейчас подадут.

Снаружи, за воротами, послышался негромкий свист. Шурка свистнула в ответ — коротко, по-птичьи. Калитка в дальней стене конюшни приоткрылась, и в щели показался человек в тёмном армяке. Он молча принял из рук Лизы закутанного Петра, подсадил её в седло, подал поводья. Шурка вскочила на коня за спиной у одного из людей, и Булка нырнула ей за пазуху.

— В Михайловский, — сказала Шурка. — Западной стороной, мимо рва. У нас мало времени.

Они тронулись — шагом, без огней. Шурка ехала впереди, пригнувшись к конской шее, и Булка сидела у неё за пазухой, высунув морду навстречу снегу. Ветер дул с Невы, мокрый, злой.

Их путь лежал мимо реки. Лиза почувствовала её раньше, чем увидела, тем особым знанием, каким Стояновы всегда знали, что творится с Невой. Река была неспокойна. Вода подо льдом ворочалась, толкалась, будто хотела вывернуться из русла.

— Стой, — вдруг сказала Шурка.

Она натянула поводья так резко, что конь всхрапнул. Булка встала на задние лапы, засуетилась, запищала.

— Крысы говорят, у воды люди, — прошептала Шурка. — Чужие. Много. И от них пахнет так, как от тех, что держали те пансиона, откуда граф детей вызвалил.

Лиза похолодела.

— Каких людей?

— Одарённых. Видать этих тоже англичане ростили. Но эти старше. Не дети.