Я присмотрелся, а затем, принюхался. Запах гнилой картошки и прелого зерна едва пробивался сквозь вонь гноящихся ран, но он был.

Хм, так вот почему этот капитан решил обосноваться здесь. Он, видимо, нашёл это место из‑за еды. Они забрались сюда, чтобы не умереть от голода, но еда давно закончилась. А теперь, если учесть сколько здесь раненых и больных, он тупо не может сменить место. Тащить всех на себе – чревато немецкой пулей.

– Ты, за мной, – донесся до меня голос Тарасова. – Слышишь меня?

Я повернулся, заметил его силуэт, обратил внимание на взмах руки, и, оставив за собой Архипа, последовал за капитаном.

Допрос, Тарасов устроил мне в глубине этого подвала, за перегородкой, из каких‑то досок. Командир окруженцев сидел на перевёрнутом деревянном ящике, положив на колени ТТ, а я стоял напротив него, привалившись спиной к холодной, влажной кирпичной кладке. Зыков, Сидоров и Архип остались по ту сторону перегородки под наблюдением двух мрачных бойцов с винтовками.

Мне нужно было принять лекарства и сохранить жизнь своей группы, но каждое слово, сказанное Тарасову, могло превратить меня из подозрительного пленного в доказанного врага. Одно неточное слово, одна запинка и он пристрелит меня, а моих людей выбросят в какой‑нибудь яме во дворе.

Тарасов долго молчал, разглядывая меня в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на полу. Пламя дрожало, бросая причудливые тени на его лицо. Сверху, сквозь вентиляционную отдушину, глухо доносилось: чужая гортанная речь, лай команд, редкие одиночные выстрелы. Кто‑то из бойцов у лаза застыл, вслушиваясь. Облава шла по кварталу, дом за домом. Потом капитан задал первый вопрос:

– Где была взята форма?

– Форму сняли с убитого офицера после боя, как я уже и говорил.

– Почему у группы нет советских документов?

– Документ есть у Зыкова. Мои – в болоте, а Сидоров свои потерял ещё при выходе из окружения, когда прорывался от разбитой роты. Архип не на службе – мы спасли его в одной из деревень, он ветеран первой войны.

Услышанное удивило Тарасова.

– Прохор, – позвал он кого‑то.

Через пол минуты показался высоченный рыжий парень, в непонятном кафтане.

– Приведи сюда Зыкова.

Через две минуты старшина стоял рядом со мной. Тарасов велел ему показать документ, тот, разумеется, после моего кивка, показал его, после, я вновь остался наедине с этим капитаном.

– Допустим, документы настоящие, – продолжил он. – Но, откуда ты знаешь немецкий?

Я пожал плечами.

– Учил в школе. Я и порядки их, более‑менее знаю. Историю Первой мировой изучал. С тех времён мало что поменялось, те же блокпосты, та же логистика, те же уставы.

– Кто дал тебе право командовать? – Тарасов прищурился.

– С чего вы решили, что я командую?

Он усмехнулся.

– Ты за дурака меня не держи. Я видел, как твои люди слушались тебя у машины. Плюс, не они, а ты в форме унтера. Но, – улыбка ушла с его лица. – Ты слишком молод для командира. И слишком… много знаешь… как мне кажется.

– Моим людям нужен был лидер, и я им стал, – отрезал я. – У них не было выбора, ибо только я понимал, как действовать и как выжить.

Наверху, совсем близко, протопали сапоги – по двору над нами. Тарасов вскинул руку: молчать. Мы замерли, керосинка дрожала, тени застыли. Шаги прошли мимо, стихли где‑то в стороне. Капитан выдохнул сквозь зубы, покрутил пистолет в руках.

– Стрелять тут нельзя, сам слышишь, – тихо сказал он. – На выстрел они сбегутся. Так что дёрнешься – просто прирежу. Даже так… ну ладно. Откуда ты достал лекарства? За которые так трясешься?

– В немецком хранилище лекарств, – спокойно ответил я. – Мы заехали на территорию больницы, с задней части. Забрались в старое здание склада, прошли через подвалы ну и, обчистили это местечко.

– Откуда ты знаешь про наши подвалы? Откуда узнал точное место? Тоже из школьных учебников? А⁈

Его подозрения были очевидны. Он думал, что я работаю на немцев. Что я – агент, засланный к окруженцам, чтобы выманить их из укрытия. Или перебежчик, торгующий сведениями.

Я осадил его, повысив голос:

– Капитан, я учил немецкий в школе. И изучал историю Первой мировой. О том, где и что находится, я знаю как местный. Я из Гродно. Меня зовут Станислав Ковальчик, я жил на улице Тельмана, дом семнадцать. Мой дедушка…

– Остановись, – перебил меня Тарасов. – Лекарства. Меня именно это волнует! Мы прошерстили всю больницу, но не нашли аптечного пункта. Но ты, с первой попытки, сразу попал куда нужно. Как⁈

– Удача, – сухо заявил я.

Тарасов молчал, сверля меня взглядом. Он был умным человеком, несмотря на подозрения. Он видел, что я не вру. Но доверие – роскошь, которую он не мог себе позволить.

– Я предлагаю свою помощь, – продолжил я, видя его нерешительность. – У вас есть раненые. У меня есть лекарства. Я могу помочь им, и мы можем сражаться против немцев вместе.

Тарасов опустил взгляд на пистолет, потом снова посмотрел на меня.

– Лекарства, – повторил он. – Показывай.

Когда я достал все из вещмешка, Тарасов посмотрел на содержимое с подозрением.

– И что это?

– Медикаменты, – сказал я. – Вот это, – я достал коробку сульфаниламида, открыл её, достал один пакетик с серо‑белым порошком. – Немецкий порошок. От заражения крови, от гнилой раны. Присыпал рану – и нагноение отступает, жар спадает. У них им раненых спасают.

– И чем он поможет?

– Тебе, – я кивнул на капитана. – Снимет всю эту дрянь, с раны, – указал на плечо. – А мне он поможет справиться с моей болячкой. Именно из‑за неё мы и рискнули проникнуть в больницу.

– Тогда, – улыбнулся Тарасов. – Лечись, а я посмотрю, что с тобой будет.

Пф. Да легко!

Я разорвал бумагу и высыпал порошок на язык. Он был горьковатым… затем запил его водой из фляги. Первый шаг сделан – но чуда ждать глупо. Порошок не пуля, его так просто не выдернешь: подействует, если подействует, не раньше чем к утру. Осталось одно – продержаться.

Затем я повернулся к Тарасову.

– Как видишь, я не умер, – улыбнулся я. – Тебя лечим? Твою рану, то есть?

– Попробуем.

– Хорошо, снимай рубаху, – приказал я. – Или пусть твои люди помогут.

Тарасов удивлённо посмотрел на меня, но кивнул одному из бойцов, тот помог ему стянуть гимнастёрку. Когда я увидел рану, ну… и сам всё понял. Да, несомненно, рана выглядела скверно, но, пуля прошла навылет. Проблема была именно в воспалённом выходном отверстии. Края раны были красными и с гноем.

– Принесите мне кипяток и чистую ткань, – потребовал я. – Спирт у меня есть.

Боец, помогавший стянуть гимнастёрку не стал подчиняться мне, но после кивка Тарасова, тут же рванул за нужным. Через несколько минут мне принесли закопчённую алюминиевую кружку с кипятком и полосу белой ткани.

– Крепись, – только и сказал я капитану.

После, промыл рану спиртом, отчего капитан Тарасов побледнел и вцепился в ящик, на котором он сидел. Затем обсушил края и засыпал рану сульфаниламидом. Порошок покрыл воспалённую ткань белой плёнкой. Я забинтовал плечо чистой тканью.

– Доза на сегодня, – сказал я, убирая коробку. – Завтра повторим. Если переживёшь ночь, будешь жить.

Свой порошок я принял ещё раньше – но легче не становилось, да и не станет к утру, я знал это лучше всех. Между мной и ямой во дворе теперь стояли одна коробка немецких пакетиков да одна долгая ночь.

Но додумать эту мысль я не успел. За той самой заваленной стеной, в глубине, глухо, но ясно заскрежетало железо. Удар. Ещё удар. Кирка или лом били по камню – мерно, деловито, без всякой опаски. Кто‑то там разбирал завал.

Я перевёл взгляд на Архипа. Тот уже вжался в стену у осыпи и вслушивался, а лицо у него было такое, будто он всё понял раньше меня.

Из‑за стены долетели голоса. Немецкие. Ленивые, будничные – так переговариваются не охотники на след, а работяги, которым велели таскать груз.

– … сюда носи, тут сухо… ящики в угол, снаряды к стене…