Я видел, что кроме офицера, на нас пялились и кто‑то из солдат. Но они были спокойны, как мне казалось. Никто не кричал, не вскидывал оружие, ничего… для них мы были обычными людьми, своими. И если бы я дал возможность Гене выполнить свой манёвр, нам бы…

– Прекрати, – прошептал я Гене. – Едем дальше! Не нужно разворачиваться! Мы этим только больше внимания привлечем!

Гена стиснул зубы, но послушался. Машина снова медленно покатилась вперёд, к площади. Я сидел неподвижно, пытаясь бороться с кашлем, левая рука лежала на колене, правая – у живота, рядом с кобурой «Вальтера» на левом боку. Не хватало только схватиться за пистолет на нервах… это выдаст с головой. Немецкий офицер не нервничает. Немецкий офицер едет по своим делам.

Мы приближались к «Хорьхам»… до переднего оставалось метров десять… затем, пять…

Вскоре пара солдат у машин обернулась на нас, и заметив офицера, на пару мгновений замерли по стойке «смирно». Я ответил тем же небрежным кивком. Офицер, занятый разговором с подчинённым, даже не обернулся.

«Кюбельваген» миновал площадь, проехал мимо больничного крыльца и выскочил на прямую улицу за ней. Я медленно разжал пальцы, которые сами собой вцепились в край сиденья.

– Чуть не спалились, – буркнул Зыков.

– Ищем въезд во двор, – скомандовал я. – Где‑то здесь должен быть чёрный ход, подсобки. Гена, крути влево, вдоль забора.

Можно было бы, конечно, подкатить прямо к крыльцу. Лейтенант, больной, с передовой – кто офицеру откажет? Вот только у входа – писарь, журнал, вопросы: какая часть, откуда следуете, где раненые. И моя третья фраза, на которой акцент вылезет наружу. Живого «Юргенса» впишут в бумаги, а мёртвого, поди, уже ищут по сводкам. Нет. Внутрь мы гостями не пойдём. Возьмём то, за чем пришли, и тихо уйдём.

Мы обогнули больничный комплекс. Увидели высокий забор, а за ним стояли кирпичные корпуса и какие‑то старые постройки. Где‑то там, внутри, должны быть лекарства…

А если там ещё будут врачи… хотя, откуда им там взяться? Немцы явно вывели всех «полезных» людей, для себя.

Гена свернул в узкий проулок. Здесь было тише, безлюднее. Дома стояли вплотную к больничному забору, образуя узкий коридор. Стены были исписаны немецкими лозунгами и маркировкой: «Lazarett», «Verwundetensammelstelle» – госпиталь, сборный пункт раненых и это было мне на руку!

– Вот, – Гена ткнул пальцем вперёд. – Заезд…

Я проследил за его жестом. Перед нами были кованые ворота, с ржавой цепью и амбарным замком. За ними заросший двор, куча досок, бочки и дверь в одноэтажную пристройку с надписью на русском: «Склад».

– Замок, – тихо сказал я. – Только без шума.

Зыков спрыгнул, выдернул из‑под сиденья монтировку из шофёрского ящика. Поддел дужку, навалился всем телом – старый амбарный замок хрустнул почти беззвучно. Гена вкатил «Кюбельваген» во двор на холостых, Архип притворил за нами створки и накинул цепь обратно – так, чтобы издали всё выглядело нетронутым.

– Машину под навес, – приказал я. – Забросать чем‑нибудь. В ней еда и оба пулемёта – без этого мы никто.

Гена закатил «Кюбельваген» под дощатый навес у стены, набросал сверху рвань и старый брезент, что валялся во дворе. Издали – куча хлама, а не машина. Только после этого мы нырнули в пристройку. Дверь оказалась не заперта – ввалились внутрь, закрыли за собой.

– Привал, – прохрипел я, сползая по стене на пол. – Минут двадцать. Потом… потом решим, как пройти в главный корпус.

Гена запер дверь изнутри на засов, прижал к ней пустую бочку. Архип занял позицию у окна. Он чуть отодвинул доску, закрывавшую проём, и, цокая, пялился в щель. Сидоров сел у другой стены, положив винтовку на колени.

А я… я просто сидел на полу и пытался не отключиться. Голова раскалывалась, лица товарищей плыли и двоились. Зыков что‑то говорил, но звук доходил, как из‑под воды: вроде обращаются ко мне, а слов не собрать.

– Командир… командир, ты меня слышишь? – Зыков тряс меня за плечо. – Стас! Ты живой?

– Живой, – прохрипел я. – Не ори. Дай… дай минуту.

Я привалился головой к холодной стене. Камень приятно холодил затылок. На минуту стало чуть легче.

– Нужно в главный корпус, – повторил я. – Там, должна быть аптека… хоть что‑то…

– И как мы туда попадём? – Сидоров кивнул в сторону двери. – Там, на площади куча народу: офицер этот сраный, солдаты, как мы туда…

– Подземным ходом, – сказал я, не открывая глаз. – Я говорил, тебе, Ген, по‑моему… или не говорил?

– Ты про что⁈

– Что раз немцы взяли город, то в больницах они сделали свои военные госпитали. Вон, было же видно, что на стенах написано.

– На стенах?

Я задумался, и хотел было, ударить себя по лбу, но не рискнул. Бойцы же ни черта на немецком не понимают.

– Короче, здесь, в больнице, должны быть склады с лекарствами, и, скорее всего, с едой.

– И что дальше? – спросил Зыков. – Нам в главный корпус не пройти!

– А вот тут ты ошибаешься, старшина, – усмехнулся я. – Видал маркировку на заборе? «Lazarett», «Verwundetensammelstelle». Госпиталь, сборный пункт. Значит, всё снабжение они стащили сюда, в один кулак. А корпуса эти – царской ещё кладки. В таких котельная, прачечная, покойницкая – всё внизу, и всё связано ходами. Не от большого ума – иначе зимой уголь по корпусам не растащить.

– Откуда ты знаешь? – спросил Архип, не оборачиваясь от окна.

– Строил бы такое – сделал бы так же, – отрезал я. – Ищите люк в полу или пролом в стене. Должен быть.

Бойцы начали обшаривать пристройку. Это было небольшое помещение – метров пятнадцать на десять, с бетонными стенами и земляным полом. В углу: старые носилки, без матраса, с провалившейся сеткой. У стены: металлические шкафы, вычищенные… в общем, была только пустота, да паутина.

– Здесь ничего нет! – Зыков сплюнул. – Стас, ты ошибся!

– Значит, плохо ищете, – огрызнулся я, заставляя себя подняться. – Такие корпуса всегда связаны понизу. Должен быть проход.

Гена, молча ходивший вдоль стен, вдруг остановился у противоположного угла. Там, за старой деревянной полкой, пристроенной к стене, виднелась щель.

– Сюда, – позвал он. – Здесь…

Он отодвинул полку. За ней был проём, заложенный кирпичом наполовину. Верхняя часть кладки обрушилась, открыв проход в темноту.

– Есть, – я кивнул. – Идём.

– Стас, – Зыков положил руку мне на грудь, останавливая. – Ты идти не можешь. Ты еле на ногах стоишь. Давай я…

– Нет, – я отодвинул его руку. – Я иду первым. Если немцы нашли подвалы и ходят там, то я – легитимный офицер. Если там свои… ну, тогда разберёмся. А если там вообще никого – нужен я, чтобы разобраться, где аптека. Я один из нас читаю по‑немецки. Ждите здесь. Гена, за мной. Остальные – прикрываете вход. И дайте мне вещмешок.

Зыков хотел возразить, но передумал. Только сунул мне в руку фонарь и достал пустой мешок.

– Если через десять минут не вернёшься, – сказал он, – идём на шум.

Я кивнул и шагнул в проём, за ним была лестница с истёртыми ступенями, ведущая вниз. Воздух здесь был прохладнее, пахло землёй и плесенью. Я включил фонарь, и его тусклый луч выхватил из темноты сводчатый коридор, уходивший куда‑то вглубь, под больницу. Стены были из старой, местами осыпавшейся, кирпичной кладки… воняло тут, конечно… даже не сыростью, а каким‑то тухляком. Аж блевать хотелось. Плюс ко всему, под ногами были лужи, какие‑то обломки и куча мусора.

Мы двинулись вперёд, и вскоре коридор разветвлялся – налево и направо. Я посветил фонарём. На стене слева, у самого свода, – стрелка, наспех мазнутая белой краской, и рядом короткое немецкое слово. «Kohle». Уголь. Больше – ничего.

Как будто бы хоть какой‑то ориентир. Или, наоборот, ловушка?

– Куда двигаем? – спросил Гена.

– Направо, – решил я.

Первый же поворот направо уткнулся в завал: свод обрушился, кирпич и балки перегородили ход по грудь. Тупик. Мы потеряли минут пять, пока сунулись обратно и нашли обход – низкую дверь, за которой начиналась лестница вверх. Пять минут, которых у меня не было.