Сидоров нахмурился, разглядывая карту в тусклом свете фонаря.

– Гродно? Мы же и так бежали оттуда… Да и если учесть, что тут происходит, там явно… немцев просто хоть жопой жуй!

– Мы и не будем прорываться, – ответил я. – Мы проедем, как немцы. У нас есть машина, форма солдат, у меня… в вещмешке свеженькая форма лейтенанта, его документы.

– И⁈ – неожиданно подал голос Зыков. Достаточно громко, словно понимал, что я дальше собираюсь творить.

– Что и⁈ Я переоденусь в его мундир. Мы поедем по их же дорогам, через их же блокпосты. Как тыловая команда, возвращающаяся с задания.

Сидоров аж присвистнул:

– Это же чистое самоубийство! Остановят, спросят документы, пароль…

– Документы у нас есть, как я уже сказал, – я достал из кармана офицерское удостоверение и отпускной билет Юргенса. – А говорить длинно мне и не надо. Больной, злой офицер цедит через губу пару слов – и всё. Акцент выдал бы меня на третьей фразе, но больному его цедить и не положено. Мы едем с передовой, из‑под удара от русских. Ранены, деморализованы, потеряли бойцов. Если держаться уверенно, задирать нос, нас пропустят без лишних вопросов. Немцы привыкли к своим тыловым порядкам.

– А зачем в Гродно? – спросил Фрол, ковыряя носком сапога мох. – Можно было бы на восток рвануть, к своим по лесу. Тут, поди, километров шестьдесят до передовой.

– К своим по лесу мне не дойти – свалюсь на второй версте, – честно ответил я. Слова давались с трудом, горло снова саднило. – И передовой никакой тут нет, что бы кто ни болтал. Фронт уже далеко на восток укатился. У меня два дня, максимум три. Может, меньше. Эта лихорадка сожрёт меня быстрее любой пули. Пешком не успеем. А на машине – один ночной переход, и мы в городе. Там стены, там врач, там лекарства.

– Ты с ума сошёл? – синхронно спросили Зыков и Сидоров.

– Нет, – я перевёл взгляд с ефрейтора на старшину. – Без лекарств я просто сдохну, понимаете? Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы. Значит – сульфаниламиды, стрептоцид, хоть что‑то из немецких порошков, чтобы сбить эту дрянь в лёгких. А в городе – аптеки, врачи, люди. Может, найдётся, кто спрячет и приведёт доктора. Может, и нет. Но другого шанса я не вижу. Среди немцев нас искать не станут.

Никто больше и слова не проронил. Мои люди пытались осмыслить мой безумный план, мою новую авантюру. Но я знал, что они пойдут за мной, и что мы справимся с любой проблемой.

Я посмотрел на Чука и Фрола. Подумал и всё‑таки, заговорил:

– Вам двоим путь в Гродно заказан. Фрол знает эти леса так же хорошо, как и ты.

Чук аж встрепенулся:

– Я с вами! Я не…

– Нет, – оборвал я. – Ты пойдёшь в деревню к нашим, вместе с Фролом. Вы должны сообщить им, что немецкая операция сорвана. Юргенс мёртв, боеприпасы взорваны, штурма не будет. Они в безопасности. А дальше… дальше решайте сами. Можете перебраться дальше, в новое место, можете вернуться в наш лагерь и сидеть там… короче, мужики, война только‑только началась, и продлится она ещё долго. Вам нужно отдохнуть, попытаться уйти от всего этого.

Фрол кивнул, приняв решение без лишних слов и вопросов. Так же он понимал, что нужно предупредить наших, что им бояться пока что нечего.

– Мы предупредим, – сказал старик, поправляя ремень винтовки. – А там… там видно будет. Может, и мы к вам подадимся.

Я кивнул старику, довольный его ответом и протянул руку. Фрол протянул в ответ и пожал её. А вот Чук, явно сомневался, но всё‑таки, ничего не сказал.

– Давай, – я потрепал его по макушке. – Мы справимся, да и у вас всё получится. Ты парень крепкий, умный, придумаешь, чем себя занять.

Они собрались в считаные минуты. Фрол взял винтовку и подсумок, Чук – свой тощий вещмешок. Мы снабдили их патронами, едой, и вскоре они выступили в обратном направлении.

Я проводил их взглядом. Тяжесть на душе немного отлегла. Двое спасены. Осталось спасти остальных и… себя.

– По местам, – скомандовал я, поднимаясь с подножки.

Зыков сел на заднее сиденье, заняв позицию за моим креслом, выставив ствол винтовки в сторону обочины. Архип сел рядом с ним, готовый в любой момент открыть огонь через борт. А вот Сидоров занял место водителя, я, сел на пассажирское.

Мундир Юргенса сидел на мне неважно, я был покрупнее лейтенанта. Ткань натянулась на плечах, воротник давил на горло. Я расстегнул верхнюю пуговицу, повернулся к сидящим сзади. Им форма нашлась поудобнее, но в чужой шкуре они чувствовали себя скверно. Я же принял эту новую маску на удивление спокойно.

Сидоров повернул ключ. Двигатель загудел, передавая вибрацию на руль, затем Гена включил передачу, плавно отпустил сцепление. «Кюбельваген» дёрнулся и покатил по лесной тропе.

– Держитесь, – бросил Сидоров. – Дорога будет не из лёгких.

Мы выехали на просёлочную дорогу. Колёса застучали по укатанному грунту, подпрыгивая на ухабах. Лес обступал нас со всех сторон, смыкаясь ветвями над дорогой. Фары вырезали из темноты полосу желтоватого света, в которой мелькали капли влаги и взлетевшие из‑под колёс комья земли.

Меня… меня просто кошмарила эта болезнь. Жар стал ещё сильнее, руки… да не только руки, всё тело дрожало… каждая кочка, каждый поворот «хреначали» меня так, словно у меня костей не было. Мы дважды останавливались, чтобы меня «вывернуло» на дороге. После последней остановки стало немного легче, и я даже поел мяса из немецких консервов. Мужики, к слову, ели с удовольствием и не думали, что там за этикетка на банке. Формой‑то они были недовольны, а вот еде радовались. Что‑что, а голод не тётка.

Мы ехали на запад. Навстречу рассвету. Вскоре лес поредел, и дорога пошла в гору. Потом показались первые поля, огороженные покосившимися жердями. Дальше – крыши хуторов, тёмные силуэты сараев, а за спиной было светлеющее небо.

Через четверть часа мы выехали на блокпост: деревянный шлагбаум, перегородивший дорогу, и мешки с песком по обочине. На охране был одинокий солдат в плаще, сидевший на бревне у костёрка.

Гена тут же сбросил скорость. Я вытер лицо рукавом, расправил плечи, принял позу надменного фронтового офицера. Главное – не разговориться: акцент выдал бы меня на третьей фразе. Но мне это сейчас и на руку – горло драло так, что я и по‑русски хрипел. Я должен был думать, как он, двигаться, как он, смотреть на этих солдат так, будто они – грязь под сапогами.

Солдат поднялся с бревна, поднял руку, останавливая машину. Гена затормозил.

– Стойте! – голос солдата был строгим. Он подошёл ближе, всматриваясь в моё лицо.

Я посмотрел на него в ответ.

– Лейтенант Юргенс, – произнёс я ровно. Протянул ему документы.

Солдат взял документы, открыл их, посмотрел на фотографию, потом на меня. Он явно сомневался, что перед ним, тот самый человек. Хотя, как он мог определить это? Я был чуть крупнее, лицо грязное, я весь в поту…

Короче, секунды этих «переглядов», тянулись бесконечно. Я уже было приготовился к стрельбе, хоть и понимал, что ничего хорошего она не принесёт, как тот сначала, прикоснулся правой рукой к головному убору. Я тут же сделал то же самое.

– Что с вами? – спросил солдат, вглядываясь в моё лицо. – Вы больны, господин лейтенант?

– Да, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более раздражённо. – Были много стычек с врагами. Мы потеряли людей, потеряли повозку с боеприпасами. Едем в Гродно, в комендатуру.

Я сделал паузу, а затем добавил с надменной интонацией, какую нахватал у их же офицеров:

– Пропустите нас, и не смейте задерживать!

Солдат окончательно сдался. Явно не хотел проблем с начальством, тем более с офицером. А я уж всё, что только мог, добавил в свою интонацию, чтобы показать раздражение.

– Проезжайте!

Гена нажал на газ. Машина рванула вперёд, оставляя позади блокпост и удивлённого солдата.

Зыков шумно перевёл дух за моей спиной.

– Прошли, – сказал он. – Я уж думал, всё.

Дорога стала шире, ухоженнее. Появились указатели с готическим шрифтом. Мы приближались к Гродно. Небо светлело, из тумана выступали контуры зданий, заводских труб, колоколен. Город просыпался. Немецкие грузовики проезжали мимо, солдаты шли по обочинам. Мы были в самом логове врага. Но именно здесь, среди них, мы были в безопасности. Никто не искал нас здесь.