Чук закивал.

– Фрол, – я повернулся к сапёру, – заряды ставишь под повозку с боеприпасами. Один – под ящики с пулемётными лентами и гранатами, второй – к оси. Нужно, чтобы при взрыве колесо не просто треснуло, а вывернулось. Понимаешь, к чему я клоню?

– Понимаю, – Фрол поднял на меня глаза. – Детонация боеприпасов плюс разрушение ходовой части. Повозка превратится в неподвижную точку, и всё, что на ней, сгорит или разлетится по поляне.

– Верно. Мне нужно, чтобы именно разлетелось. Так, ещё одно… парочку мелких зарядов поставишь к палаткам, если успеешь. Но основной удар – по повозке, с неё и начинай. Бикфордов шнур отмеряй так, чтоб хватило добежать до оврага и ни секундой больше. Как дам знак – поджигаешь и уходишь. Понял?

– Сделаю.

– Я беру штабную палатку, – продолжил я. – По всем признакам, там Юргенс. Мне нужны его карты, документы, планшет. Всё, что имеет ценность. Если получится – взять форму лейтенанта. Она может пригодиться для отхода.

Зыков посмотрел на меня с подозрением.

– Форма? Зачем?

– Затем, что утром мы будем уходить по открытой местности. Немцы будут искать группу диверсантов – грязных, оборванных, в советской форме. А если среди них будет человек в немецком кителе с офицерскими погонами, который идёт спокойно, не прячась… шансов меньше.

Старшина промолчал. Но по его лицу было видно, что ему моя идея не по душе. Впрочем, он и не собирался мне перечить. Мы были слишком далеко от безопасных мест, чтобы тратить время на споры.

– Значит, так, – подытожил я. – Работаем ночью. Сейчас день, немцы всё видят, соваться – самоубийство. Отсидимся до полной темноты, а как небо почернеет – начинаем. Порядок такой: первым работаю я, снимаю дозорного с сосны. Потом уже вы…

– С сосны? – перебил меня Сидоров. – Как⁈

– Как, как… не переживай, есть у меня идея, которая сработает, из‑за этого, – я пошлепал себя по плечам немецкой формы. – Потом Зыков идёт снимать наземных часовых. Как только периметр будет очищен, Фрол и Чук идут к повозке. Я иду к палатке. Все работаем тихо. Ни единого выстрела до подрыва. Вопросы?

Вопросов не было. Каждый знал свою задачу. Тем более, каждый из них понимал, что цена одной ошибки – жизни всех остальных членов группы.

Ждать предстояло долго – почти весь день. Торчать всё это время в залитой водой канаве значило околеть до ночи, а мне с моим жаром – и подавно. Поэтому мы чуть отползли назад, на сухую кочковатую гриву у самого края канавы, в зарослях рогоза: и от лагеря укрыты стеной осоки, и обзор сквозь неё кое‑какой оставался. Залегли – по очереди сторожа, по очереди забываясь коротким, чутким сном. Отжали, как смогли, мокрое тряпьё. Костра, ясное дело, не разводили.

Время тянулось мучительно медленно, как это всегда бывает перед операцией. Я лежал на сырой гриве, привалившись к кочке, и боролся с желанием закашляться.

В горле першило… да так, что приходилось подавлять это чувство, вжимая лицо в руках на каждом приступе. Нельзя было кашлять, нельзя было шуметь… плюс ко всему, жар то появлялся, то отступал, от чего перед глазами, иногда, появлялись тёмные круги, а в ушах стоял гул, как будто я сидел под водой и слушал кого‑то на краю «бассейна».

Немецкий лагерь, тем временем, жил своей жизнью. Из палаток тянулись запахи: гороховый суп, табак, кофе. От чего каждый из нас, невольно сглатывал. Все хотели есть…

Наверное, если всё пройдёт удачно, я бы добыл еды. Ну, как я? Все мы! Перестреляем этих уродов, и поживились бы.

Часовые, к слову, сменились, пока мы выжидали. Пришли свежие, в полевых плащах, с фонарями. Я наблюдал, как они обходили периметр, как светили фонарями в кусты, как переговаривались между собой.

Немецкая рутина… ну, как немецкая? Любой часовой должен так делать. Только вот не было в них никакой настороженности. Слишком уж спокойными и не суетливыми они были. Для них это была обычная ночёвка в прифронтовой полосе, мол, где неприятель далеко, болота непроходимы. Тем более, что завтра утром они пошли бы по нашим следам и закончили то, что начали.

Думая об этом, позволил себе лёгкую улыбку.

«Ага, щас, найдут они нас. Вы, уроды, даже не можете себе представить, что вас ждёт!»

Наш враг не знал, что мы уже здесь. В сотне метров от их костров, по шею в грязи, с оружием и взрывчаткой.

Вскоре, солнце окончательно село. Я поднял руку, подавая сигнал.

«Пора».

Первым двинулся Зыков. Старшина выдохнул, коротко кивнул мне, и начал выползать из канавы. Затем, прижимаясь к земле, пополз к своей точке. Следом, поползли Сидоров и Архип, так же, каждый в своё место. Я выждал ещё минуту, потом повернулся к Фролу и Чуку.

– Выходите через пять минут, – прошептал, пытаясь рассмотреть их лица, чтобы понять, слышат они меня или нет. – Как только увидите, что я снял дозорного с дерева, идёте к повозке.

Фрол кивнул, убрал заряды в сумку, перекинул её через плечо. Чук сглотнул, но промолчал.

Я выбрался из канавы и чуть было не «слёг». Моё тело запротестовало такой выходке: колени захрустели, спина начала ныть ещё больше, а ноги казались деревянными. Но я двигался, заставляя себя переставлять ступни одну за другой, мысленно матерясь.

«Только не сейчас, – думал я. – Держись. Ещё немного».

Я подобрался к кромке кустарника, отделявшего канаву от поляны. Лёг на живот, положил перед собой трофейный карабин – тот, что достался вместе с формой Вебера, – и принялся наблюдать через бинокль, выискивать дозорного на сосне. Я медленно провёл взглядом по лагерю и остановил его на самой добротной палатке – с натянутыми оттяжками, с фонарём у входа, который уже погасили, и с двумя часовыми, стоявшими чуть поодаль. Именно там, по всем признакам, жил кто‑то из старших – возможно, сам лейтенант Юргенс. Эта палатка и была целью. Но прежде чем идти туда, нужно было убрать дозорного, засевшего на сосне: он видел почти весь сектор и мог поднять тревогу одним криком.

Я не сразу нашёл его. Но когда на сосне метрах в тридцати от меня, чуть правее палаток, появился сигаретный дымок, аж выдохнул. В прошлый раз, дозорный был на другой сосне…

Немец сидел на ветке спиной ко мне, привязанный ремнём к стволу, и время от времени менял положение, чтобы не затекали ноги. За его плечом была винтовка, в руке бинокль, а на поясе фонарь. Он, как и те часовые, не особо беспокоился. Это было понятно по его «курению», зевкам, и ленивым телодвижениям. Этим вот его «состоянием» нужно было воспользоваться как можно быстрее.

Я выпрямился, поправил китель и карабин за спиной. Сейчас… для всех окружающих, я должен стать другим человеком: раздражённым немецким унтером, которому всё здесь не нравится. Я шагнул из тени, замер, затем, сделал пару шагов… опять замер, подавляя кашель, и после прошёл ещё метров пятнадцать. В моменте, когда часовой на дереве начал крутить башкой, я рявкнул на немецком:

– Что ты там делаешь⁈ Слезай! Сейчас же!

Дозорный на сосне вздрогнул, обернулся, попытался рассмотреть меня. Он не ожидал окрика от своего, да ещё такого резкого. И когда он потянулся к фонарю, я начал давить дальше, нельзя было давать ему времени опомниться.

– Двигайся, болван! – я шагнул ближе, будто собирался лично стащить часового вниз, и этот напор сбил немца с толку.

Тот начал неловко сползать, цепляясь за сучья, теряя равновесие. Было слышно, как он сопел и пыхтел… было видно, как его ноги, точнее, сапоги, скользили по коре дерева. И он был…

Да боже, какой он часовой? Разгильдяй, как по мне. И как только он спрыгнул с нижней ветки, разогнулся и что‑то ляпнул, начиная поворачиваться в мою сторону, я приступил к плану. Схватил немца за плечо и ударил ножом – снизу, под ребро, влево, чтобы достать сердце. Параллельно, я отпустил его и закрыл рот ладонью, чтобы он не закричал.

Лезвие вошло мягко. Немец дёрнулся, схватил меня за запястье, но было поздно. Его хватка очень быстро ослабла. Он что‑то прохрипел, но на этом всё и закончилось. Я помог ему «прилечь», и, для верности, ещё раз ударил ножом в ту же область.