В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.

– Проверь, – кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. – Добей, если ещё дышит.

А вот с последним пленником было всё как‑то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:

«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, – я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. – Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»

– Добей, – сухо велел Зыкову. – Только быстро.

Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.

Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из‑за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.

Всё было кончено. Три трупа за какие‑то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈

Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад‑вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно‑багровый синяк от удара пистолетом.

Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.

Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны – их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.

Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили – узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, – но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь. А эти выскользнули. Значит, дело было не в сырости. Кто‑то распустил им руки. И завязал заново – уже после проверки, когда за пленными никто не следил.

Оставался один человек, который мог подойти к ним без спроса и без конвоя.

Я поднял обрывок пеньки, повертел в пальцах. Концы ровные, без следов ножа. Обернулся к Даше.

– Ты спускалась к ним, – сказал я. Не спрашивал. – Сегодня. Перед самым сбором.

Даша не отвела глаз. Только побледнела ещё сильнее.

– Спускалась, – тихо ответила она. – У рыжего запястья стёрты до мяса, у Вани тоже, да и у того, в очках, верёвка в кровь врезалась. К вечеру бы у всех загноилось. Я всем троим развязала, промыла, мазь наложила. И покормила – со вчерашнего дня им ни крошки не давали, а идти далеко. Я думала… по‑человечески так.

– А потом завязала обратно.

– Завязала. – Она сглотнула. – Плохо, видно. Я же не умею, как вы. Затянула узел, он вроде и держался…

Я снова посмотрел на верёвку. Обычный прямой узел – тот самый, что на вид сидит крепко, а от первого же рывка ползёт. Гена с Архипом проверяли путы до неё, честь по чести. А что медсестра потом, из жалости, спустится к пленным, распустит им руки, промоет раны, накормит врагов да перетянет запястья кое‑как, – этого не мог предугадать никто.

Вот она, цена милосердия. Её собственная доброта чуть не пустила ей же пулю в висок и едва не угробила всех нас.

Вслух ругать её я не стал. Она и так всё поняла – по своим рукам в чужой крови, по синяку на виске.

Такое запоминают на всю жизнь. В следующий раз свяжет так, что только ножом и распустишь.

А сейчас слова были лишними.

Но главный ущерб был не в верёвках. Я смотрел на мёртвого Шрайбера, который был мне нужен как запасной план. Теперь же, из‑за его смерти рушилась большая часть моей стратегии. Того плана, если всё пошло бы по одному известному месту. То есть, запасного плана у меня не было.

Его можно было использовать дальше – как языка и как заложника. Живой немецкий офицер – разменная монета: сорвись диверсия, за него можно было выторговать жизни наших. А уцелей мы с победой – из него ещё можно было тянуть сведения: части, тылы, кто где стоит, чего ждать дальше. Умный, битый, много знающий пленный на войне дороже золота.

Теперь этот козырь лежал с дырой во лбу. И что у нас осталось? Шесть бойцов. Несколько зарядов взрывчатки. Винтовки, пистолеты, MP‑40. И полная свобода действий в том смысле, что больше не нужно тащить с собой пленных и думать, как их использовать.

Теперь оставался только прямой путь! Грубая диверсия. Удар в лоб, если повезёт – в бок. Но без хитростей и многоходовок.

Ганна с колонной от стрельбы шарахнулась назад к лагерю и теперь топталась у гати: Вера прижимала к себе младенца, Янка держал узел, Петька стискивал мешок с Мурзиком. Все живые – ни одна шальная пуля не зацепила. Уже легче.

– Собираемся, – я обвёл взглядом своих. – Ганна, уводишь гражданских, как и было оговорено. Прямо сейчас. Туман ещё держится, он скроет вас.

Ганна кивнула, подхватила свой вещевой мешок.

– Даша, Вера с младенцем, Янка, – перечислил я. – Петька, берёшь Мурзика. Идёте с Ганной.

Петька шагнул вперёд. Мальчишка выпятил грудь, хотя руки, сжимавшие котомку, заметно дрожали.

– Я останусь, командир! Ты же знаешь, я умею стрелять! Я пригожусь, после… – он замолк на мгновение, посмотрел на трупы и сморозил. – После этого! Вам нужны бойцы!

– Ты пойдёшь с Дашей, – я посмотрел на него так, чтобы отбить всякую охоту спорить. – Твоя задача – донести Мурзика. И помогать слабым. Если Вера споткнётся – нести. Если Янка отстанет – тащить. Дорога через топь, мать твою, это не прогулка. Твоим нужна помощь сейчас, и потому. Шагом марш!

Петька открыл рот, чтобы возразить, но, я не менял выражения лица. Он всё и сам прекрасно понял. Пацан поник, опустил голову и шмыгнул носом. Мурзик, высунул голову из мешка в его руках, мяукнул. После этого, я повторил: «шагом марш», и группа двинулась вслед за Ганной.

В какой‑то момент я словно почувствовал, что Даша смотрит в нашу сторону, поднял голову, посмотрел на неё и помотал головой. Не знаю, правда, зачем. Девушка тут же отвернулась.

«Думаю, она винит себя за случившееся. И правильно делает. Пускай запомнит эту ошибку на всю жизнь, чтобы больше не совершать подобного».

Боевая группа осталась на поляне. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол и Чук.

Цель, в общем‑то, осталась прежней – сорвать штурм. Только если до этой стрельбы, план был более простым, увести всех людей, сесть в засаду, то сейчас я думал о другом.

Фактически, мы отпустили наших в деревню. Им нужно обеспечить мирную жизнь. А у немцев теперь староста и его прихвостни – те наперечёт знают, кто в какой деревне свой, а кто пришлый. Найдётся ублюдок из «своих», кто на чужаков и укажет. Поэтому надо идти самим. Оставить как запасной вариант – это место, если всё пойдёт… в тартарары. То есть, можно будет увести за собой немца и тут его подорвать. Но это план «Б». План «А», отныне, меняется…

– Фрол, – я повернулся к старику. – Большие заряды оставляем для гати. Но сделай малые. Для порчи боеприпасов, повозок, пулемётных лент. Что‑то мелкое, что можно сунуть в ящик или под колесо.

Фрол выпучил глаза, затем, зажмурился, словно пытался переварить всё в голове, а затем спросил:

– А зачем? У тебя же был…

– План полностью меняется, – выдохнул я. – Этот урод, – кивнул на покойника. – Был запасным планом, чтобы спасти наших. Теперь его нет, и спасение наших лежит на… что‑то я повторяю одно и то же слово, – усмехнулся. – короче, мы расхреначим немца там, на его точке. Ибо другого выбора теперь нет.

Фрол подумал, с минуту, но затем кивнул. Через ещё пару минут, он разложил свои запасы на расстеленной газете. Старик работал споро. Брал щепоть измельчённого аммонала, ссыпал в холщовый мешочек, туго обвязывал шпагатом, оставляя короткий хвост детонирующего шнура. Капсюлей на малые заряды он не тратил – их и на большие едва хватало: все узелки Фрол вязал в общую нитку детонирующего шнура, чтобы связка ушла разом от одного живого капсюля. Каждый заряд был размером с кулак. Не убойный против людей, но достаточный, чтобы разнести ящик с патронами или перебить ось повозки.