– Ножом? – спросил я.

– Ножом! Только не спеша, чтоб не пылить. Срезай тонко, слой за слоем, чтоб крошка ровная выходила…

Я сел, взял кирпич в левую руку, нож в правую. Первые несколько минут работали молча. Было слышно только скрежет лезвия по слежавшейся массе, шорох крошки, падающей на газету. И, кажется, собственное сердце. Я крошил аммонал и прокручивал в голове завтрашний день. Пока у меня были только слова Шрайбера да Вани: Высота, канал, двадцать человек, два пулемёта. Ни лагеря, ни подходов я в глаза не видел, а строить точный план вслепую – гиблое дело.

Значит, готовим универсально: несколько надёжных зарядов, которые лягут туда, куда решу уже на разведке, – под технику, под боезапас, на тропу выдвижения. И каждый – с запасом на осечку. Один не сработает – должен быть второй.

Я работал молча. Крошил кирпич, ссыпал крошку в мешочки из плотной ткани, которые туго обвязывал шпагатом, оставляя хвосты для детонирующего шнура. Каждый заряд был отдельным, с собственным капсюлем. Почему отдельный? Да потому, что если один не сработает, чтобы он не потянул «за собой» остальные.

– Фрол, – сказал я, не отрываясь от работы, – сколько у нас всего?

– Четыре кирпича. Это, считай, два с половиной кило в чистом виде. Плюс то, что в схроне осталось. Есть ещё кирпич, но его я не трогаю, на всякий. Шнура у нас около двадцати метров… хватит. Капсюли… – он открыл коробку, пересчитал, шевеля губами. – Десять штук.

– Мало.

– Что есть.

Я отложил нож. Взял один капсюль, повертел между пальцами. Маленький, медный, с открытым дульцем – гильза от охотничьего патрона, переоборудованная. Внутри гремучая ртуть, инициирующий состав. От удара, от искры, от детонирующего шнура, он вспыхивает и даёт детонацию, которая подрывает основной заряд.

– Погоди, – сказал Фрол. – Их сперва перебрать надо. Отсырели, поди, в схроне‑то за столько лет.

Он придвинул свечу, взял первый капсюль, поднёс к свету – не в огонь, а поближе к пламени, – и прищурился, разглядывая дульце.

– Вот, гляди. – Он повернул капсюль ко мне. По медному ободку, у самого края, проступал зеленоватый налёт, кое‑где белесый, будто соль. – Гремучка отсырела, окислилась. Такой либо вовсе не сдетонирует, либо пшикнет вполсилы и основной заряд не поднимет. В брак.

Он отложил его, взял следующий. Так, один за другим, перебирал он их при свече: щурился, скрёб ногтём налёт, тряс у уха. Я подсвечивал и молчал. По итогу вышло всё хреновастенько.

Шесть из десяти были «живыми». Итого – четыре надёжных заряда и по капсюлю на каждый. Оставалось два в запас. Точнее, один запас, на случай осечки. А второй… на всякий случай, который всегда наступает, когда его меньше всего ждёшь.

«Маловато… Если хотя бы один капсюль из шести подведёт на деле – один заряд не рванёт. И в самый нужный момент у меня не будет взрыва там, где я на него рассчитывал. А тогда посыплется всё…»

– Фрол, – я поднял голову, – что можно сделать?

– Ничего, – спокойно ответил тот. – Сухих – сколько есть, столько есть.

– А если сделать новые?

– Я не умею. Да и нет ингредиентов и лаборатории. Это надо у химика спрашивать, а у нас такого нет…

– Значит, работаем с тем, что есть.

– Получается, что так.

Мы вернулись к аммоналу. Крошили, фасовали, обвязывали. Я работал грамотно, точно, каждый узел проверял дважды, каждый хвост шнура отмерял с запасом. Фрол молчал. Я тоже. Было о чём говорить, но слова сейчас не помогали. Помогали руки.

К рассвету заряды были готовы. Четыре мешочка, каждый по шестьсот грамм аммонала в крошке, с вшитым капсюлем и хвостом детонирующего шнура. Плюс один запасной, без капсюля, на случай, если придётся подрывать что‑то дополнительно. Я уложил их в холщовую сумку, переложив сухим мхом, чтобы не болтались.

– Куда ставить думаешь? – спросил Фрол.

– На месте гляну. – Я отложил очередной мешочек. – Пока не увижу их сбор, точнее не скажу. Одно ясно: заряды делаем отдельными, самостоятельными. Чтобы можно было сунуть хоть под ящик с патронами, хоть под колесо повозки, хоть заложить на тропе, где они пойдут.

– А если там всё голо, подойти не дадут?

– Тогда будем думать заново, уже глядя на их лагерь. – Я пожал плечами. – Загадывать наперёд, не видя местности, – только себя обманывать. Шрайбер сказал: лейтенант пойдёт по краю и накроет нас, как только обнаружит. Значит, они сами двинутся – вот тогда и ловить.

– Я не верю этому Шрайберу!

Фрол сказал это очень эмоционально. Я, даже, наверное, ожидал, что он кулаком по столу ударит, но этого не произошло.

– Фрол, я тоже ему не верю, – спокойно сказал я. – Но, понимаешь… его информация совпадает с тем, что Ваня набормотал. Два человека, которые сказали одно и тоже. Без сговора.

Фрол ничего на это не ответил. Коротко кивнул, а я, закинул сумку с зарядами на плечо и вышел из сарая.

Рассвет был серый, водянистый. Туман лёг ещё ниже, прижался к земле, а у кострища, на мокрых чурбаках, сидели мои люди. Зыков ближе всех ко мне, с винтовкой между колен. Архип, с автоматом на коленях. Чук, на корточках чуть поодаль, и Ганна, которая стояла у столба избы, скрестив руки. Даша вышла из погреба. За ней Вера, с младенцем, завёрнутым в одеяло. Петька с Мурзиком сидели у порога. Кошак, чувствуя общее напряжение, нервно дёргал хвостом.

Я обвёл всех взглядом, собрался с мыслями и начал:

– Значит, так. Сегодня мы с вами уходим. Делимся на две группы. Первая – гражданские. Ганна ведёт в Новики, тропой Чука, Дашу, Веру с ребёнком, Янку, Петьку с Мурзиком. Идёте тихо, быстро, без остановок. Ганна, ты помнишь дорогу?

– Помню, – кивнула девушка. – Чук показывал.

– Хорошо. В Новиках ждёте два дня. Если мы не вернёмся, уходите дальше. Куда? Увы, не подскажу, решите по обстановке.

Ганна кивнула.

– Даша, – я повернулся к ней. – MP‑40 берёшь с собой, это основное. Патроны – все, что есть. А маузер, что я тебе оставлял, верни Зыкову: на рейде пригодится. Взамен на пояс возьми трофейный ТТ – в тесноте пистолет сподручнее. И запомни: если кто сунется на тропе – не геройствуй, уходи. Ты нужна Вере и ребёнку.

Даша хотела возразить, я это видел это по её лицу, по тому, как дёрнулся подбородок. Но всё же девушка промолчала. Только перехватила пистолет‑пулемёт удобнее и кивнула.

– Вторая группа – боевая. Я, Зыков, Сидоров, Архип, Фрол. Чук – проводник. Выходим к Высоте, к мелиоративному каналу. Бьём по их сбору. Как именно – решим на месте, по обстановке.

– А пленные? – спросил Зыков.

Блин… точно, пленные. Трое. Шрайбер, связист и Ваня. Я не раз думал, что с ними делать, но ответа так и не нашёл. Увести с собой? Обуза, лишние рты, лишний риск на болотном переходе. Оставить? Сбегут, приведут немцев. Оставалось третье – то, что напрашивалось само и от чего меня мутило: поставить всех троих к яме и не тащить за собой. Зыков сделал бы это не поморщившись.

Но решать прямо сейчас было незачем. Шрайбер живым дороже мёртвого – язык, заложник, размен, если диверсия сорвётся. Связист с Ваней – обуза, но лишний ствол в руках у своих на переходе тоже не помешает: понесут заряды, пойдут первыми на топляке. А пуля им достанется всегда – что здесь у ямы, что по дороге. Так что тащим. Решу по обстановке.

– Забираем, – сказал я. – Выведем из ямы, свяжем и тащим с собой. По дороге решу.

Зыков посмотрел на меня с таким выражением лица, словно молча спрашивал: «А зачем они нам?». Но старшина не стал спорить. Только кивнул.

– Гена, – я повернулся к Сидорову, – ты и Архип следите за пленными. Достаньте их из ямы, проверьте путы на руках.

Сидоров и Архип поднялись, пошли к яме. Я отвернулся, проверил сумку с зарядами.

– Фрол, – окликнул я старика. – За заряды на месте отвечаешь ты. Ставить будешь там, куда покажу.

– А чего сам не поставишь? – Фрол поднял бровь.

– Поставлю, если придётся. Но ты сапёр, а я так, самоучка. Шнур отмерить, капсюль обжать, заложить, чтоб наверняка рвануло, – это по твоей части. Моё дело – выбрать, куда и когда. Разберёмся на разведке, когда увидим, что там у них.