Я посмотрел на накрытую ряднину.

– Если выживем – похороним его вместе с сестрой, – сказал я. – Слово.

Сам не знал, обещаю ему или вру. Просто сейчас у меня был выбор между плохим и худшим. Похоронить мёртвых – значит дать Фогелю догнать живых. Остаться с ранеными – значит привести к ним немцев. Поэтому я выбрал живых…

– Зыков, – я посмотрел на старшину, застёгивающего немецкую куртку. – Грузим немецкие тела в стреляный грузовик. Все. Отвезём на болото и утопим. Вторую машину – туда же.

– А первый?

– На нём мы и поедем к связисту, и на мельницу.

Зыков кивнул.

Мы грузили мёртвых немцев в кузов изрешечённого пулемётом «Опеля». Тела укладывали штабелями, как дрова. Я старался не смотреть на их лица. Но запах… запах был настоящим. Металлический, сладковатый, тошнотворный. Кровь, грязь, порох и испражнения: коктейль, который пробирал до нутра.

Лёва стоял в стороне, его рвало.

– Студент, блевать потом будешь! – прикрикнул я. – Иди, держи руль второго грузовика!

Парень вытер рот рукавом, кивнул и полез в кабину.

Когда последний труп был погружен, я подошёл к «труповозке».

– Сидоров, за руль. Езжай медленно, чтобы не застрял. Митяй, поехали с ним, поможем.

Наконец, мы выехали со двора. Дорогу размыло дождём, колёса буксовали, но шли.

Болото было в полукилометре. Мы свернули с дороги, на просёлок. «Опель» жалобно скрипел, подвеска стонала под тяжестью груза. Сидоров вёл машину, газуя на поворотах, но я видел, как у него белеют костяшки на руле: он понимал, что одно неверное движение, и мы увязнем.

На краю болота остановились. Зыков первым выскочил из кабины, хлопнув дверью так, что эхо прокатилось по мокрой низине.

– Выгружаем! – скомандовал я.

Тела сбрасывали в воду. Они уходили с бульканьем, жижа засасывала их, не оставляя следа. Я на секунду задержал взгляд на кромке воды и понадеялся, что тела не всплывут хотя бы пару дней. Этого должно хватить.

– Грузовик отогнать подальше и тоже утопить, – приказал я Сидорову.

Сидоров кивнул, газанул, и «Опель» с разгона влетел в трясину. Вода поднялась, накрыла капот, потом лобовое стекло. Гена выскочил, по крыше выбрался на кузов и спрыгнул уже на сухую площадку. Грузовик полностью не потонул, но достать его отсюда было бы почти нереально – разве что немцы пригонят тягач. А на это я и рассчитывал: пусть теряют время.

Мы вернулись к хутору. На всё ушло почти сорок минут. Слишком много.

Я кивком показал всем, что дело сделано, и полез осматривать кузов. Внутри был пулемёт MG‑34 с лентами, ящик с патронами, шесть гранат, сухой паёк, фляги с водой, бинокль, аптечка, одна запасная винтовка. Все мои бойцы были вооружены. И, в целом, всё было готово для моей авантюры. Оставалось только выдохнуть и выезжать.

– Зыков, Лёня, Архип, Митяй, едете в кузове. На тебе, старшина, пулемёт. Сидоров за рулём, я рядом.

Зыков молча кивнул, проверил затвор пулемёта. Митяй скривился, но тоже кивнул.

Я забрался на пассажирское сиденье, и меня тут же пробрало. Руки затряслись, в глотке саднило, в груди при кашле что‑то влажно булькнуло. Это уже была не простуда. Это было что‑то хуже, и тело, похоже, решило сообщить мне об этом именно сейчас.

«Опель» катил по раскисшей лесной дороге, подвеска стонала на каждой колдобине, а я пытался унять дрожь и не думать о том, что будет, если мы не разнесём Фогеля раньше, чем он выйдет на след колонны.

Манжета немецкой куртки, которую я стянул с Вебера, была испачкана подсохшей кровью, въевшейся в ткань. Я попытался завернуть рукав поглубже, но кровь была и снаружи, и внутри. Хрен сотрёшь.

Сидоров, не сбавляя газа, бросил взгляд в мою сторону.

– Стас, ты весь зелёный!

– Знаю.

– Может, тебе…

– Веди машину, – оборвал я.

Сидоров пожал плечами и замолчал. Правильно. Не время сейчас обсуждать моё здоровье.

– Лёва, – я повернулся к окошку позади меня. – Слышишь меня?

– Что? – он приблизился к окну и «подставил» правое ухо.

– Слышишь меня? – повторил я громче.

– Да… да. Левое глухое.

– Понял, в общем, запоминай! Ты будешь говорить за меня.

– Я?

– Ты! У тебя немецкий получше моего, и мы не должны вызывать подозрений.

Лёва сглотнул. Его всё ещё вело после контузии: он стоял чуть боком, подставляя правое ухо, и больше ловил мои слова по губам, чем слышал. Но всё‑таки кивнул.

Я повернулся к Сидорову.

– Гена. Как остановимся, не глуши мотор, понял? Грузовик должен в любую секунду быть готовым к езде. Понял?

– Понял, – Сидоров сжал руль. – А если…

– Никаких «если». Внимательно следи за мной и моими командами.

Сидоров молча кивнул.

Через минут двадцать мы повернули и я увидел развилку на краю леса. Там, покосившийся указатель и большая поляна.

– Тормози, – скомандовал я.

«Опель» остановился метрах в двадцати от развилки. Я вылез из кабины, осмотрелся. Лес слева, справа – поле. Где‑то там, вдали, должна была быть речка и мельница…

Собраться с мыслями было крайне сложно, но мысленно, я дал себе подзатыльник. Вытянулся, затянул ремень туже, поправил кобуру на поясе, перекинул МР‑40 за спину. Рукав с кровью завернул как мог.

Лёва спрыгнул с кузова, и, пошатываясь, подошёл ко мне.

– Готов? – спросил я.

– Нет, – честно ответил он.

– Выдохни. Стой рядом и смотри по сторонам. Понял?

– Понял…

Мы встали у капота «Опеля». Ждать пришлось минут пять. И все эти пять минут я стоял на взводе. Стоял, вглядываясь в лес, и чувствовал, как по спине струится холодный пот. Горло першило, я сдерживался, чтобы не кашлять. Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.

И тут я услышал хруст ветки. Кто‑то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.

Из‑за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке – белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.

Шмидт.

Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:

– Дыши, – шепнул я. – Помни, кто ты.

Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.

Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что‑то невнятное, махнул рукой у горла – мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:

– Давай, отвечай!

Лёва выпрямился.

– Обер‑фельдфебель Вебер, – сказал он чисто, без косяков. – Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!

Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие – скупо, раздражённо, будто больной обер‑фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.

– Осенний лист, – сказал Шмидт.

– Ветер с востока, – ответил Лёва.

Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.

Шмидт расслабился, опустил полотенце.

– Обер‑фельдфебель, – Шмидт обратился ко мне. – Обер‑лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?

Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.

– Ещё, – продолжил Шмидт, – обер‑лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.

Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:

– Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?

Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что‑то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды – слишком долгую для обычного доклада.