Я смотрел, как колонна растворяется в тумане, и ловил себя на той же мерзкой мысли, что и тогда, на станции. Я опять решил за всех. Кому идти, кому остаться, кому, может, и умереть. Никто меня командиром не выбирал. Я сам взвалил. И теперь нёс.

С крыши снова донёсся посвист. Я обернулся — пацанёнок махал рукой в сторону дороги. Не «свет», не два пальца — просто беспокойное движение. Я метнулся ближе.

— Что?

— Шевелится там что-то… далеко, — сипло отозвался он сверху. — Темно. Может, зверь, может, ветка.

Может, зверь. А может, и нет. Я сглотнул. Сердце колотилось уже не от усталости.

— Смотри в оба. Чуть ближе подойдёт — свисти не жалея.

И повернулся к двору, где ещё лежали тринадцать трупов. Время утекало быстрее, чем мы успевали.

На тела поставил двоих — Митяя и Гену Сидорова. Сами с Алесем «прибирались»: заметали следы волочения, смотрели, чтобы на земле не осталось крови.

Алесь работал молча и зло, будто каждым комом земли вколачивал что-то во врага. В один момент он замер. Над тем тощим, длинным фрицем — тем самым, что во дворе вскинул автомат первым. Я подошёл, встал рядом. Спрашивать ничего не надо было.

— Это он? — тихо сказал я.

Алесь не ответил. Только желваки заходили на скулах, а пальцы стиснули цевьё так, что побелели костяшки.

— Её похороним, — сказал я. — После. Слово даю. А сейчас — засыпь его и отойди. Тебе ещё стрелять. Руки должны быть твёрдые, а не трястись.

Он сглотнул, кивнул и спихнул немца в яму. Без злорадства, без слова. Просто чтобы перестать видеть это лицо. И вернулся заметать следы — только двигался теперь резче, чем надо.

А вот за Митяем я приглядывал особо.

Поначалу он работал без приколов: пыхтел, ругался сквозь зубы, но тянул одного немца за другим и не жаловался. А потом я поймал его на том, чего и ждал. Будто невзначай он стащил с убитого часы. Сунул в карман. Потянулся к портсигару. А после, уложив последнего немца, бочком двинул к хате.

Я проследовал за ним и увидел, как он роется в приоткрытом сундуке у стены.

— Митяй! — окликнул резко.

Он обернулся, в руке блеснули серебряные часы.

— Сюда.

Он скривился, когда я поймал его с поличным, но не ослушался, подошёл. Медленно, будто каждый шаг давался с трудом.

— Чужое в хатах не трогай. Слышишь? Мы за этим не пришли, — я кивнул на яму с трупами. — Вон они так же по хатам шарили. Не хочу на тебя смотреть и их вспоминать.

Он хотел было что-то буркнуть, огрызнуться, но я не отвёл взгляда. Знал: если сейчас дрогну, позволю ему почувствовать слабину — дальше будет только хуже. А хотя… может стоило ему по головушке настучать? Так, для профилактики?

«За этим лысым нужен глаз да глаз, — подумал я, глядя ему в спину. — Явно в будущем подлянку устроит».

И ещё одно я приметил, хоть виду и не подал. Пока остальные таскали тела, Митяй дважды глянул в сторону огородов — туда, где темнела кромка леса. Не на дорогу, откуда должен был прийти немец. На лес. Прикидывал, куда рвануть, если всё пойдёт прахом. Запасной выход искал. Для себя одного.

Я взял это на заметку и тут на меня накатило странное чувство — будто не впервые я стою посреди этой деревни, среди развороченных дворов и тяжёлого запаха гари. Какое-то тягучее дежавю. Только в прошлый раз вместо немецких шинелей были камуфляжи, вместо «мессершмиттов» в небе — гул вертолётов, а вместо лопат в руках — автоматы, тяжёлые от долгих переходов.

Чечня. Тот самый перевал, где мы трое суток держали высоту, пока не кончились патроны и силы. Там тоже были такие — вроде Митяя: сначала тянули лямку вместе со всеми, а когда запахло жареным, начинали искать, куда бы ускользнуть, чтобы спасти только свою шкуру. И я тогда тоже смотрел им в спины и думал: «Запомни этот взгляд. Если придётся — узнаю».

Здесь всё было иначе и в то же время до боли знакомо: та же грязь под сапогами, тот же горький привкус во рту от напряжения, та же необходимость держать лицо каменным, чтобы остальные не сорвались. И эта тяжесть ответственности — она никуда не делась. Только теперь она лежала на плечах не перед взводом контрактников, а перед этими мальчишками, которые ещё толком не поняли, что война не про подвиги, а про то, чтобы дожить до рассвета и не превратиться в того, кого сам презираешь.

«Держи себя в руках, — мысленно одёрнул я себя. — Здесь не Чечня. Здесь всё по-другому. Но и правила те же: не дай страху стать привычкой, не дай жадности — законом».

Я ещё раз глянул на Митяя, который теперь старательно отводил глаза, и тихо выдохнул. Пусть пока делает, что велено. А дальше — видно будет. Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес.

Человек, который в бою думает, куда сбежать, в нужный миг бросит и пулемёт, и тех, кто рядом. А рядом с ним был Зыков с лентой.

К рассвету управились впритык. Тела спихнули в торфяную яму, забросали дёрном и ветками. Алесь присыпал кровь землёй, затёр следы волочения. Двор выглядел… ну, на первый взгляд не как скотобойня. Скорее, как место бурной пьянки.

Я окинул двор взглядом и не стал цепляться за детали. Всё равно уже не переделать. Да и не в деталях дело.

В голове крутилось другое: сколько раз я уже вот так оглядывался, проверяя, не осталось ли чего, что выдаст нас с потрохами. В Чечне это были гильзы, брошенный рюкзак, сломанная ветка — мелочь, по которой шли разведчики, как по нитке. Здесь: свежая земля, слишком ровно присыпанная, солома, раскиданная не ветром, а руками. И каждый раз ты знаешь: как ни старайся, всё равно останется след. Просто потому, что люди не призраки. Мы дышим, спотыкаемся, роняем, оставляем за собой тепло и запах.

Алесь работал молча. Он хотел мстить, хотел, чтобы эта яма стала не просто ямой, а чем-то большим — актом справедливости. Митяй косился то на лес, то на меня, и я ловил эти взгляды, складывал их в отдельную ячейку памяти. Лысый не был злодеем. Просто был человеком, который слишком сильно хотел выжить. И в этом не было ничего героического и ничего особенно подлого. Просто страх, который уже начал диктовать ему, куда смотреть и куда бежать.

«Главное, чтобы в решающий момент он не потянулся не к винтовке, а к дороге в лес», — снова пронеслось в голове. Но я тут же одёрнул себя: нельзя судить заранее. Страх — штука хитрая. Сегодня он шепчет: «Беги», а завтра, когда некуда будет бежать, вдруг толкнёт вперёд. Я видел такое. Видел, как самые трусливые вдруг становились самыми стойкими — просто потому, что бежать было уже поздно.

Дальше — расстановка. Быстро, по местам.

Зыков устроился за пулемётом. MG мы сняли с кузова и поставили в проёме развалившегося сарая, на бревно-упор: так пулемёт не торчал силуэтом на фоне неба и бил вдоль двора, а не поперёк. Митяй — рядом, с запасным стволом и коробкой ленты; я нарочно поставил его так, чтобы он всё время был у меня на виду. Сидоров с «эмпэхой» занял позицию за развалинами сарая. Архип лёг в меже, вжавшись в землю, прикрытый стеблями картошки, — старик знал толк в засадах.

Лёву мы оставили во дворе, в немецкой форме, у дальней хаты. Приманка. Чтобы у того, кто приедет, не дрогнуло чутьё от пустого места: вон, часовой стоит, всё как надо. Лёве я заранее показал щель за поленницей: махнул рукой — падаешь туда, ползёшь к канаве. Не геройствуй. Как только ударит пулемёт — сигай в кусты, чтобы свои же не зацепили.

Я встал у крайней хаты, под крышей, где сидел мой глазастый.

— Вижу! — выдохнул он вдруг сверху. — Далеко, но вижу!

— Что?

— Свет… фонари. Один. Может, два. За лесом.

Всё. Время у нас закончилось.

Обер-фельдфебель Курт Вебер сидел в кабине и старался не думать ни о чём, кроме времени. Скоро он зайдёт в тёплый дом, нальёт себе кофе и отдаст приказ: расстрелять местных. А потом наконец забудет про этот хутор, про эту дорогу — и целых два дня будет отдыхать.

Он провёл ладонью по запотевшему стеклу, полез в карман за платком и наткнулся пальцами на сложенный лист. Усмехнулся. Приказ от тринадцатого мая. «Об особых полномочиях войск в районе „Барбаросса“». Удобная бумага. Узаконенная. Та, благодаря которой ему не придётся отвечать за свои решения. Ни перед кем.