И если в своё время я видел это по фильмам и книгам, испытывая очень негативные эмоции, то сейчас… было ещё хуже. Да и если вспомнить свою войну… там тоже всякое было.

— Стас… — неожиданно раздался голос Гены прямо у уха! — Их… много, мы же не пойдём?

Я дёрнулся, искренне сдержав в себе мат, чтобы не отчитать ефрейтора, и прошипел:

— Ты… помолчи и считай!

— Чего?

— Стволы считай! Гена! У них десять человек. Унтер, двое рядовых возле грузовика, пулемётчик, остальные шныряют! И больше так не делай!

Как только я закончил свой шёпот, грузовик заполнили. Унтер махнул рукой, крикнул что-то, и вскоре шестеро солдат запрыгнули в кузов. Ещё через минуту «Опель» развернулся, сминая грядки, и выкатился со двора.

У меня аж от сердца отлегло… было десять — осталось четверо…

Унтер, двое рядовых и пулемётчик. Это, конечно, тоже хреново, но всё же полегче. И чего вам тут надо?

Те, что остались, явно не торопились. Унтер закурил, бросил спичку в лужу. Один из рядовых — длинный, тощий, в грязной форме — поднялся к деду Тимохе и что-то спросил, ткнув ему кулаком в грудь.

Я был более чем уверен, что старик сейчас вмажет немцу. Вот не знаю, почему… может, на подсознательном уровне или увидел что-то в лице Тимохи.

И угадал. Дед, конечно, не ударил немца в ответ, но что-то прошипел и плюнул под ноги. За что тут же получил пощёчину. Звук был хлёсткий, старик упал на колени. Бабка кинулась к нему, прижала к груди и завыла.

И тут… откуда-то из-за дома послышалось жалобное, надрывное блеяние.

Тощий немец дёрнулся, его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то крикнул напарнику — низкорослому, кривоногому, — и они оба рванули за дом.

— За скотиной пошли, — прошептал я.

Унтер остался у крыльца. Он смотрел, как бабка поднимает Тимоху, и лениво курил. Пулемётчик на мотоцикле зевал, меланхолично водил пальцем по прикладу.

Вдруг бабка резко вскинула голову, будто только сейчас осознала, что происходит. Она встала и закричала:

— Коза-то там! Последняя она у нас! Без неё мы все помрём! Молоко, мясо… да хоть шкура зимой! Не забирайте!

Она рванулась вперёд, не глядя ни на кого, не думая о себе. Но не успела она и за угол дома завернуть, как из-за стены, будто специально поджидая, шагнул тощий немец. Он не стал ничего говорить, просто взмахнул винтовкой и ударил бабку прикладом в плечо. Удар вышел не столько сильный, сколько резкий, сбивающий с ног. Бабка охнула и рухнула на землю, не добежав до угла каких-то двух шагов.

А из-за дома в этот миг донеслось испуганное «ме-е-е». Тощий стоял у угла, ухмыляясь, и поглядывал то на бабку, то на крыльцо. И тут из дома вылетела Ганна. Она встала как вкопанная в дверном проёме, увидела бабку на земле и хрипло закричала:

— Тётушка!

Девушка рванулась вниз по ступенькам, но унтер, стоявший у крыльца, даже бровью не повёл. Он просто вытянул руку и толкнул её обратно к двери. Ганна ударилась боком о ступеньки, но тут же снова встала и попыталась броситься к бабке.

Я видел всё это, каждую деталь: как бабка лежит, не поднимаясь, как Ганна рвётся вперёд, будто не чувствуя боли, как тощий фриц лениво переступает с ноги на ногу, словно ждёт, чем закончится эта сцена. И я уже знал, что будет дальше. Резко выдохнул, сжал приклад берданки и тихо, но чётко приказал:

— Готовься. Заряжай. Держи сектор. Если сейчас начнётся — не ждём, бьём сразу, твой пулемётчик.

Во дворе унтер что-то рявкнул, кривоногий показался из-за угла, волоча козу за рога. Животное дёргалось, мотало головой. Тощий наклонился к бабке, будто хотел что-то сказать… или добить. Внутри меня как будто что-то щёлкнуло. Я перестал реагировать на звуки, даже коза перестала блеять, чувствуя, что сейчас что-то случится. И цепочка событий запустилась.

Дед Тимоха всё ещё стоял на коленях. Но теперь он не смотрел в землю. Его взгляд был прикован к крыльцу…

В это время кривоногий наклонился над Ганной, рванул её за косу, заставляя поднять лицо. Тощий стоял рядом, поигрывая ремнём.

И тут Тимоха потянулся за телогрейкой. Что-то найдя под ней, он начал подниматься… а потом вскинул ружьё и выстрелил.

Кривоногого немца отбросило назад, он рухнул на спину, а его грудь превратилась в месиво из кровавых ошмётков.

Унтер мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в старика. Пуля вошла Тимохе прямо в грудь.

— Огонь! — Взял на мушку унтера, задержал дыхание и выстрелил в цель между досками!

Отдача была такая, что аж в глазах потемнело. Но я попал!

Пуля вошла фрицу точно под лопатку. Унтер выгнулся дугой, роняя пистолет. Через мгновение он начал заваливаться лицом в землю. Упал.

Деда заметно пошатнуло и, ничего не понимая, он опустил голову, разглядывая рану. Спустя секунду, будто бы осознав, что произошло, он начал сползать по доскам, роняя ружьё.

А Ганна так закричала… что у меня внутри всё свело!

— Дя-я-ядь!

Я только было опустил берданку, чтобы перезарядить, когда рядом щёлкнул затвор Гены. Я краем глаза уловил движение его руки, услышал этот короткий металлический звук, и сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Гена промазал. Всё это я осознал за доли секунды.

Пуля ударила не в пулемётчика, а куда-то в двигатель мотоцикла. И высекла сноп ярких искр.

«С…»

И тут же послышался хлопок, причём, думаю, был даже не хлопок, а полноценный бабах! Картер лопнул, и начало выплёскиваться чёрное моторное масло. Удачей было то, что оно хреначило прямо на раскалённый выпускной коллектор.

К небу ударил столб дыма. Завоняло так, будто жгли резину и тряпьё одновременно. Дым почти мгновенно облепил коляску, пулемёт и самого стрелка.

А сам пулемётчик зашёлся кашлем, отшатнулся, выронив ленту, и нырнул за коляску, яростно протирая слезящиеся глаза. И вроде бы этот промах выбил временно стрелка из колеи, но рядовой, что стоял у крыльца, палил вслепую, на звук. Пули прошили стену сеновала. Одна из пуль ударила в бревно прямо у моей головы, в лицо брызнула щепа. Я вжался в сено, перезаряжая берданку, матерясь сквозь зубы. А потом подключился пулемётчик.

И тут, когда я оттянул хвостовик замочной трубки, взводя ударник, увидел, как ещё одна пуля впилась в ворох сухой соломы у самого края сеновала и сено мгновенно вспыхнуло…

«Чего?» — я, конечно, был поражён этому и не сразу вспомнил то, что смотрел в исторических фильмах.

В лентах MG-34 через каждые несколько обычных шли трассирующие-бронебойные…

В общем, огонь кинулся по сухим стеблям как сумасшедший. По сеновалу расползся удушливый белый дым, и это означало только одно: нам придётся выходить!

— Вылезайте! Горим! — заорал я, хватая Сидорова за ворот. В этот момент стрельба прекратилась.

Мы рванули к земляному полу, сдёрнули дерюгу и начали убирать доски с погреба.

— Наружу! — орал я в темноту ямы. — Живо!

Из дыма вынырнула бледная физиономия Пети. За ним полезла Даша, таща за собой Николая. Лейтенант чувствовал себя поживее. Мы с Сидоровым подхватили его под руки, выволокли из погреба.

Дым стелился по полу, поднимался к потолку, жадно лизал стропила. Сарай быстро превращался в печь. Выход был только один: во двор, где немцы. Когда стрельба на секунду утихла, мы потащили кашляющего Колю к двери. И вдруг Сидоров выругался. Бросил краскома, подхватил свою «мосинку» и метнулся к двери.

— Гена, стой! — рявкнул я, но он уже растворился в проёме, в этой масляной, едкой пелене, которая всё ещё висела вокруг мотоцикла.

Я вылетел следом на долю секунды позже, прикрывая его выход. В дыму было почти ничего не видно, но силуэт пулемётчика угадывался у коляски. Он как раз тянулся к прикладу, собираясь развернуть ствол в нашу сторону. Ещё секунда — и он срежет нас очередью.

Гена не стал целиться, на это не было времени. Он вскинул винтовку, поймал движение, выдохнул и нажал спуск. Хлопок «мосинки» ударил по ушам, смешавшись с треском горящих досок. Пуля нашла цель. Пулемётчик дёрнулся, захлебнулся вдохом и повалился на бок, не успев дать очередь.