– Тарасов! Не высовывайся! Мы с южной стороны!

Он не ответил, но очередь изменила ритм – короче, точнее. Я успел заметить, как пули высекли искры из смотровой щели броневика. Водитель внутри дёрнул машину назад, левое переднее колесо просело. И это было хорошо! Теперь броневик точно не уедет… а если и поедет, то будет медленно ползти!

Увидев, что броневику вообще не до нас, я первым спустился по деревянной лестнице, после чего Сидоров стал опускать Шварца следом на верёвке, пропущенной под мышками. Связанные ноги соскальзывали со ступеней, и на каждой остановке он хватал ртом воздух. Краузе спустился следом, держась обеими руками за перила и бережно ставя раненую ногу. За ним – Келлер и Рот. Сидоров сошёл последним.

Внизу, в проходе между зданиями, нас уже ждал Тарасов. Он стоял у угла, прижавшись спиной к стене. Видимо, спустился той же задней лестницей, которой Рот провёл его наверх. МП‑40 – в руках, стволом к двору. Лицо было в пороховой гари, поту и пыли.

– Уходим, – бросил он. – Броневик цел, но колесо я спустил. Они сейчас развернут башню к проходу, и тогда…

Присев, я перерезал путы на щиколотках Шварца, оставив на нём верёвку, пропущенную под мышками.

Я посмотрел вдоль прохода: нас ждал узкий коридор, метра два в ширину, между глухой стеной комендатуры и тыльной стороной жилого дома. В конце была калитка, потом двор, ну а там… город. Город, в котором каждая улица простреливалась, каждый перекрёсток перекрыт патрулём, и где‑то за углом могла стоять ещё одна бронемашина, о которой нам не было ничего известно.

– Ген, – я повернулся к нему. – Передай Келлера и Рота Тарасову. Я забираю Краузе и Шварца.

Сидоров кивнул, подтолкнул Келлера к Тарасову. Радист споткнулся и упал на колени. Тарасов поднял его за шиворот, как котёнка, и поставил на ноги. Келлер был со связанными за спиной руками, так что шёл тяжко, сгорбившись и втянув голову в плечи. Но хотя бы не сопротивлялся и не пытался бежать. Из всех наших пленных он выглядел самым жалким – мокрый от пота, бледный, с дрожащим подбородком. Но он знал позывные, устройство сети и порядок проверки приказов. Бросать такой источник я не собирался.

– Тарасов, – я посмотрел капитану в глаза. – Ведёшь Келлера и Рота. Сидоров идёт с тобой, несёт вещмешок с папкой и журналом. Рот покажет южные дворы – он их знает.

– А ты? – Тарасов прищурился.

– Я беру Краузе и Шварца. Создам ложный след.

– Куда?

– В сторону Тельмана.

– К твоему старому дому?

– Не к дому. До первых дворов, потом срежу к нижним огородам. Пройдём по грязи, одну калитку оставлю открытой. Пусть погоня решит, что я потащил пленных туда. Вы с Ротом идёте к южной окраине. Встретимся у нижних огородов. Если не встретимся через десять минут – каждый уходит сам.

Тарасов посмотрел на Краузе, который коротко кивнул и увёл взгляд в сторону.

– Стас, – Тарасов понизил голос. – Ты реально хочешь пойти один с двумя пленными?

– Шварц связан. Краузе безоружен, ранен и нужен мне, чтобы не влезть в новый пост. Тебе нужны Рот, Келлер и Гена с документами. Иначе одна из групп останется без проводника. Разойдёмся всего на десять минут.

Тарасов задержал на мне взгляд, потом кивнул. Не согласился – принял.

– Рот, – я повернулся к нему. – Ты эту местность знаешь, веди людей по южным дворам. Понял? В обход своим, если знаешь примерные точки их дислокации.

Рот стоял, привалившись к стене. Руки у него были свободны. Левая рука, перебинтованная, висела на перевязи. Он посмотрел на меня, потом на Сидорова, потом на Тарасова.

– Двор булочной, – сказал он наконец. – Через проход между оградами. Я ходил там, когда проверял патрули.

– Веди. Тарасов – за ним и следит за обоими. Сидоров – замыкает с вещмешком и держит Келлера под руку, чтобы тот не тормозил.

Рот оттолкнулся от стены и пошёл.

Потом я повернулся к Краузе и Шварцу.

– Идём. Другой дорогой.

С улицы, куда мы вышли через калитку, стрельба у комендатуры звучала глуше. Немцы стреляли наугад, не получая ответного огня. Но я знал: через пять минут, может, через десять, двор комендатуры заполнят люди, когда они поймут, что противника там уже нет. И они пойдут по нашему следу.

Первые два двора я прошёл так, чтобы этот след нашли: вывел пленных на раскисшую землю, оставил одну калитку распахнутой и повернул в сторону Тельмана. У третьего сарая срезал вправо, на сухую межу к нижним огородам.

Я вёл немцев цепочкой: впереди шёл Краузе, за ним – Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. Краузе хромал, держась за заборы. Шинель его промокла, повязка на голени набухла. Он не жаловался, только шипел сквозь зубы, когда неловко ставил ногу.

Шварц молчал: полоска ткани, затянутая у него между зубами, превращала каждый звук в сдавленный стон.

Мы шли дворами, которые я помнил и по своей прошлой жизни, и по памяти Станислава Ковальчика. Дальше вело уже его тело: в нужных местах я сворачивал раньше, чем успевал подумать.

Я провёл пленников мимо задней стены булочной, затем через калитку и мимо кирпичной печи, от которой тянуло хлебным духом и золой. Потом мы прошли сарай с просевшей крышей и дверью на одной петле. За ним был проход между огородами, шириной в полшага и заросший крапивой по пояс. Краузе продирался сквозь неё, ругаясь сквозь зубы, а Шварц, связанный, просто не мог идти, и я чуть ли не нёс его, как носильщик носит мешок, за ворот, согнувшись и держа на весу.

У колодца мы остановились. Я посадил Шварца у сруба, а Краузе на перевёрнутое ведро. Сам встал за угол сарая, чтобы видеть оба конца двора.

Отсюда, из глубины двора, улица не просматривалась, но слышна была отлично. Первым делом я услышал шаги. Их было много, и они были тяжёлые… потом послышались короткие немецкие команды…

«Сука… патруль? Уже?»

Но они шли, а не бежали, что давало нам время на манёвр…

Краузе повернул голову на звук.

– Усиленный взвод, – прошептал он. – Резервная группа. Они размещаются рядом с комендатурой…

– Сколько там людей?

– Двадцать… наверное, а может, и больше!

– Значит, не патруль?

В моём последнем вопросе теплилась надежда: вдруг они вышли не за нами, а идут туда, где была стрельба? По шагам направление не понять.

– Не патруль. Но они идут сюда, к южным дворам. Они знают, что вы ушли через проход.

Твою же мать…

Я выглянул. Между заборами, в просвете, видел край дороги. По ней, гуськом, шли каски. Много. Краузе был прав – не патруль, а подразделение. Комендант поднял резерв, и резерв шёл по нашим следам.

А Рот вёл Тарасова, Сидорова и Келлера где‑то в этих же дворах, может, в трёхстах шагах отсюда, может, ближе. Если резерв и группа Тарасова пересекутся – стрельба начнётся во дворе, среди домов, среди людей, и тогда…

Из‑за угла дома вышла женщина. Она несла ведро и направлялась к колодцу за водой. За её подолом, держась за юбку, шагал мальчишка лет пяти. Следом – девочка поменьше, с куклой из тряпок.

И тут она увидела нас. Сначала меня, в немецком кителе. Потом – Краузе, в офицерской шинели. Потом – Шварца, связанного, у колодца.

– Божечки… – прохрипела она и выронила ведро. – Божечки, спаси…

Я сделал шаг в её сторону, но она тут же отшатнулась, прижала детей к юбке. Мальчишка поднял голову и смотрел на меня снизу вверх.

– Тихо, – сказал я по‑русски. – Не немцы. Детей в дом и закройтесь. По улице идут солдаты!

Женщина смотрела на китель, на погоны, на повязку, потом на лицо. И…

Она всё прекрасно поняла!

– Не выходите, пока не стихнет, – сказал я. – Здесь сейчас будет солдат двадцать, не меньше! Не дай бог вы им попадётесь!

Она быстро подобрала ведро, схватила мальчишку за руку, рыкнула на девочку и повела к дому. Калитка за ними закрылась, и я услышал, как лязгнул засов.

С одной стороны, я спас её от гнева солдат, а вот с другой… не дай бог будет допрос… и она скажет, что слышала русскую речь человека, который был в немецком кителе. А также расскажет про связанного у колодца… скажет, что нас было трое и куда мы пошли.