На площадке второго этажа Краузе остановился. Он не стал оборачиваться, но зашептал так, чтобы я услышал:

– Правое крыло… там его комната… но у лестницы стоят его люди. Видишь? Два солдата в полевой форме… они никому из нас не подчинятся, только Шварцу. Опасные противники… обученные!

Я посмотрел вдоль коридора. Второй этаж был длиннее, чем первый, и делился на два крыла: левое было с какими‑то комнатами, а правое… я разглядел только три двери, скамью, ну и, собственно говоря, эту парочку, о которой сказал Краузе.

Они действительно были в полевой форме, без нашивок и знаков различия. Один из них был шпалой, в моём понимании: высокий, с длинным лицом и руками, которые висели вдоль тела. Второй был «тумбочкой»: коренастый, с бычьей шеей, в расстёгнутом вороте. Оба, к слову, без оружия на виду, но под гимнастёрками угадывались кобуры. Я это видел… очень хорошо видел.

Краузе повёл нас к левому крылу, к адъютанту. Чтобы попасть туда, нужно было пройти мимо развилки, которую держали двое.

Высокий шагнул вперёд и положил ладонь Краузе на плечо.

– Обер‑лейтенант, – он произнёс это негромко. – Куда?

– К адъютанту, – ответил Краузе тем же раздражённым тоном.

– Вы проходите. Водитель и раненый остаются здесь.

Краузе остановился. Он мог бы приказать пропустить нас, мог бы дерзить, но любой нажим в этом месте только подтолкнул бы охранника к лишним вопросам. Поэтому я шагнул вперёд и согнулся, будто меня затошнило. Левая, «раненая» рука качнулась, я прижал её к животу и тяжело опёрся о стену.

– Мутит, – сказал я. – Мне нужно умыться.

Коренастый посмотрел на меня, потом на повязку. Потом на Сидорова, который держал меня под локоть.

– Умывальная – вон там, – коренастый кивнул в сторону ниши, метрах в десяти от нас, у перекрёстка коридоров. – Но дальше вам нельзя, ясно⁈

Сидоров повёл меня к нише. Мы отошли, а Краузе остался один под взглядом высокого.

Умывальная ниша представляла собой углубление в стене с краном, раковиной и зеркалом, в котором я видел своё отражение: чужой китель, чужая повязка, лицо, которое не узнавал сам. Сидоров открыл кран и подставил ладони под холодную воду. Я склонился над раковиной и позволил ему меня умыть, но… самое главное, отсюда я всё очень хорошо слышал.

Оттуда, от развилки двух «крыльев» этажа, доносились голоса охраны и Краузе. Он пытался вести себя буднично, мол, просто устал и всё нормально… из‑за расстояния я разбирал только отдельные слова, но главным было то, что этот немецкий ублюдок не сдал нас. Понимал, что Гена достанет пистолет раньше, чем кто‑то из охраны успеет схватиться за свой. И тогда у Краузе не останется шансов. И ничто его не спасёт.

Через полминуты послышались быстрые шаги. Посыльный, тот самый мальчишка в серой гимнастёрке, пронёсся мимо меня, направился к охране, которая его пропустила, и я услышал громкие слова:

– Обер‑лейтенант Краузе прибыл!

И потом я услышал ещё одно слово:

– Мост.

Краузе слышал это тоже. Я знал, потому что в этот момент он сделал то, чего не делал ни разу за всё утро: он отступил. Физически отступил на шаг от охранника и прижался спиной к стене. Не от страха за себя – от понимания того, что «мост» и «Краузе» теперь стояли рядом, в одном предложении, и что Шварц, услышав их вместе, вызовет его лично. Не через дежурного, не через адъютанта – лично.

Я выпрямился. Сидоров стоял рядом, мокрые ладони прижаты к бортам шинели, лицо неподвижное. Я тронул его за рукав и наклонился к самому уху.

– Краузе сейчас сломается, – прошептал я по‑русски. – Может сказать, что Рот связан, а в кузове рядом с ним сидит русский. Ты должен вернуться к «Опелю», взять перевязочный пакет и вернуться. Это даст тебе повод пройти через двор и назад.

Сидоров чуть повернул голову.

– А ты?

– Я остаюсь с Краузе. Без меня его язык развяжется, и он выложит всё, что знает. А знает он немало.

Краузе в это время заговорил, причём тихо, обращаясь не к охраннику, а в пространство, в коридор, в сторону умывальной ниши. Он не видел меня, но он знал, что я слышу, и говорил для меня.

– Если проверяющий поднимет тент и увидит верёвки, нас раскроют, – произнёс он. – Рот может прийти в себя и заговорить. Нужно отозвать солдата…

Он не договорил… да и не нужно было. Если проверяющий полезет глубже, Тарасову придётся его убрать. После этого тревога станет лишь вопросом времени.

Я шагнул из ниши в коридор, Сидоров – за мной.

– Нет, – сказал я по‑немецки, негромко, но так, чтобы Краузе слышал каждое слово. – Больше о Роте ни слова. Подробности доложишь адъютанту лично, без охраны. А сейчас… жди!

Я забрал у Сидорова планшетку и вытащил клочок бумаги – Краузе писал на нём что‑то в машине, я не помню что. На чистой стороне написал карандашом два слова по‑немецки: «Verbandpäckchen». Перевязочный пакет. Затем вернул планшетку Сидорову и протянул ему бумажку.

– Ты идёшь к машине, – я говорил по‑русски, в самое ухо. – Покажешь эту бумажку часовому, если спросит. Возьмёшь перевязочный пакет из сумки. Вернись с ним… Если спросят – просто покажи, понял? Не вздумай даже пытаться говорить по‑немецки, тебя на месте пристрелят.

Сидоров взял бумажку, сунул её за отворот шинели и ушёл по коридору, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед и думал: вот ещё один человек, которого я отправил в неизвестность с двумя немецкими словами в кармане.

Но другого выхода не было. Сидоров должен был появиться во дворе, проверить, как Тарасов управился с проверяющим, и вернуться с перевязочным пакетом – или без него, но с информацией о том, что происходит у машины. А я не мог пойти сам: меня ждали рядом с Краузе, под наблюдением охраны, и стоило мне исчезнуть – Краузе раскроет всё, что знает, в первые тридцать секунд.

Охранники наблюдали за мной. Высокий – без выражения, как наблюдают за предметом мебели. Коренастый – с ленивым интересом, как наблюдают за человеком, который не вписывается в картину, но ещё не сделал ничего, чтобы его выгнали.

Я сел на скамью у стены. Перевязанную руку положил на колено, опустил голову. В общем, принял позу ждуна.

Краузе стоял у противоположной стены. Он больше не говорил о Роте. Но я понимал: он думал, как выкрутиться.

Посыльный вернулся через минуту. Бежал по коридору, постукивая каблуками по кафелю. Подошёл к высокому охраннику, протянул бумагу. Тот прочитал, сложил и убрал за отворот гимнастёрки. Потом повернулся к Краузе:

– Герр Шварц примет вас немедленно.

И, обращаясь ко мне, добавил:

– Раненому велено ждать.

Краузе выпрямился, посмотрел на меня и на свои руки, мол, планшетка:

– Дождусь водителя, – протянул Краузе. – Он…

– Ушёл за перевязочным пакетом, – поддержал его я. – У него планшетка… он скоро будет.

Охранники переглянулись, но ничего не сказали.

Так что… мы дождались Гену. И перед тем, как Краузе пошёл на «разговор», я прошептал ему, передавая планшетку:

– Элизабет. Улица Лессингштрассе, семнадцать. Франкфурт, – я назвал адрес, который видел в письме.

Сидоров чуть прищурился, слушая всё это, а Краузе аж тряхануло.

– А чё это было? – уточнил Сидоров, когда Краузе и «шпала» вошли в кабинет. – Чё ты ему сказал?

– Напомнил ему, что дома его ждёт жена.

– Понял, – кивнул тот. – Проверяющий приподнял тент, увидел знаки Рота и ушёл. Тарасов его не тронул.

– А часовой? – только было спросил я, но в этот момент охранник кашлянул.

И я… начал наблюдать и думать, что делать дальше.

Коренастый стоял у стены, в трёх шагах от меня, и скучал. Он не смотрел на меня… да и, казалось, вообще никуда не смотрел, глаза у него были полуоткрыты.

«Снять‑то его ножом можно, – пронеслось в голове. – Но это может быть шумно, да и второй здесь…»

Я выбрал ожидание. И, чтобы занять охранника, я поднял голову и произнёс по‑немецки:

– Поможете с повязкой? Она сползает.