Когда фары мазнули по деревьям, по Роту, по обочине, машина сбросила скорость. Двигатель взревел на подъёме и захлебнулся. «Опель» остановился в двадцати шагах от Рота.

Дверца со стороны водителя приоткрылась. Молодой солдат в пилотке высунулся из‑за неё, удерживая карабин поперёк колен. Что‑то крикнул Роту по‑немецки. Тот назвал звание и контрольный номер – тринадцать‑семь. Водитель повторил цифры и оглянулся на кузов.

Из кабины с другой стороны вышел офицер. Невысокий, плотный, в застёгнутой шинели и фуражке. Правая ладонь лежала у кобуры. Из‑под тента показались каски и ствол MG‑34. Поисковая группа ехала к уничтоженному посту и знала, что русские где‑то рядом.

Офицер остановился в трёх шагах от Рота и потребовал объяснить, где его охрана. Рот поднял перевязанную левую руку и заговорил точно теми фразами, которые мы отрепетировали. Я слышал каждое слово: дорога впереди заминирована, двое русских ушли в лес, обочины нужно проверить, машину развернуть к объезду.

Офицер ещё раз потребовал контрольный номер. Рот повторил: тринадцать‑семь – и назвал Вебера с седьмого поста. Это сработало. Не успокоило немцев, только заставило выполнять его приказ.

Из кузова спрыгнули четверо стрелков. Двое разошлись по обочинам, держа карабины у плеча. Третий встал возле заднего колеса, прикрывая офицера. Четвёртый остался у борта. Под тентом не двигались два номера MG‑34: один держался за рукояти, второй сидел рядом с коробкой лент. Водитель из кабины не вышел.

Всего восемь. Ровно столько, сколько обещал Рот: водитель, два пулемётчика, четверо стрелков и офицер.

Офицер повернулся к машине и приказал водителю достать карту. Тот положил карабин на сиденье и склонился над бардачком. Стрелок у заднего колеса на миг посмотрел туда же.

«Начали».

Я задержал дыхание и выстрелил.

Рот рухнул в придорожную канаву, прикрыв голову здоровой рукой.

Водитель дёрнулся, ткнулся лбом в дверцу и сполз на подножку. Второй выстрел достался солдату у заднего колеса. Тот схватился за живот и повалился, приложившись затылком о ступицу.

Тарасов открыл огонь из ельника. Короткая очередь прошла под приподнятым краем тента, на уровне пулемёта. Первый номер обмяк на рукоятях, второй повалился на коробку с лентой, так и не успев развернуть MG‑34.

Стрелок у борта бросился к кузову. Тарасов перенёс огонь и свалил его возле задней ступеньки. Двое с обочин рванули в разные стороны. Тот, что был ближе к Гродно, выбежал прямо в сектор Сидорова. Карабин ефрейтора хлопнул один раз; немец споткнулся, сделал ещё два шага и рухнул на дорогу.

Последний бежал через лес на меня. Я вскинул карабин, но он уже оказался слишком близко. Пришлось выйти из‑за дерева и встретить его прикладом. Удар пришёлся в подбородок. Немец кувыркнулся через голову, упал на спину и сразу потянулся к карабину, который висел на ремне. Я выстрелил ему в грудь с трёх шагов.

Офицер стоял возле переднего колеса. Пуля или каменная крошка рассекла ему голень; из‑под края шинели текла кровь. Он посмотрел на тела, на Тарасова у кузова, на Сидорова, поднявшегося за машиной, и медленно поднял руки.

– Лежать, сука!

Он опустился на колени и лёг лицом в грязь. Тарасов подскочил, выбил пистолет из кобуры и стянул ему запястья ремнём. Сидоров проверил кабину и кузов, затем обошёл семерых солдат, касаясь пальцами шей.

– Семеро, командир, – он вытер ладонь о мокрую штанину. – Водитель, двое при пулемёте и четверо стрелков. Все.

Кашель подступил сразу, как только стихли выстрелы. Я прижал рукав ко рту и переждал, не выпуская офицера из поля зрения. Тарасов держал его у капота, Сидоров прикрывал дорогу.

Когда спазм отпустил, я подошёл к капоту. Офицера Тарасов поставил рядом; тот берёг раненую ногу и смотрел на нас побелевшим лицом.

– Рот, – я повернулся к пленному и указал карабином на канаву. – Сядь там. Правая рука на колене, левая на виду. Дёрнешься или заговоришь без разрешения – Сидоров выстрелит.

Рот опустился возле канавы. Сидоров встал за его спиной, затем передал мне кожаную планшетку, снятую с офицера.

– Теперь ты, – я перешёл на немецкий и присел перед пленным. – Я задаю вопросы, ты отвечаешь коротко и по порядку. Начнём с имени.

Пленный оказался обер‑лейтенантом Хельмутом Краузе, командиром комендантского взвода Гродно. Семеро убитых служили под его началом, машина числилась за взводом, а утренний выезд был записан в журнале комендатуры как проверка южного сектора после тревоги.

– Когда тебя ждут обратно? – я раскрыл планшетку у него перед лицом и вынул маршрутный лист.

– До девяти часов, – Краузе перенёс вес на здоровую ногу и скривился. – В восемь я должен был доложить с седьмого поста. После обрыва связи – вернуться и доложить лично.

– Через какие ворота?

– Через южную заставу. Машину знают. Номер записан в пропуске.

Сидоров вытащил из кармана водительской дверцы серую картонку, сверил цифры с номером на крыле и протянул мне. Совпадали.

– Пароль на заставе? – я убрал пропуск за пазуху, а маршрутный лист оставил в руке.

Краузе посмотрел на Рота. Тарасов шагнул ближе и поставил сапог рядом с его раненой ногой.

– На сегодня «Айхе», – выдохнул офицер. – Отзыв «Вест». После восьми смена поменяется, пароль останется до полудня.

– Кто принимает машину?

– Унтер‑офицер Брандт. Ему показывают маршрутный лист. Офицер остаётся в кабине, водитель передаёт бумаги через окно.

– После ворот?

– Во двор комендатуры. Я обязан подняться к адъютанту Фогта и сдать письменный доклад. Машина остаётся у северной стены.

Я развернул маршрутный лист. Внизу стояли подпись Краузе и синяя печать комендатуры; в верхнем углу – время выезда, пять тридцать. Рот вытянул шею, разглядел бумагу и едва заметно кивнул: документ был настоящий.

– Форму и лицо Краузе у ворот знают? – я повернул лист к Роту.

– Брандт знает его лично, – Рот потёр большим пальцем край повязки. – С одним документом не пройти. Офицер должен сидеть в кабине.

– Значит, поедет с нами, – я сложил лист вчетверо и вернул в планшетку. – Сидоров, перевяжи ему голень. Нам нужен человек, способный не корчиться при часовом.

Ефрейтор разрезал штанину Краузе и затянул поверх неглубокой рваной раны чистую полосу ткани. Офицер следил за его руками, потом перевёл взгляд на тела своих солдат.

– Теперь Шварц, – я удержал Краузе за подбородок, возвращая его взгляд к себе. – Где он работает и как добраться до его бумаг?

Краузе облизнул разбитую губу и покосился на Тарасова. Капитан стоял рядом с ножом в руке, но к пленному не прикасался.

– Второй этаж, правое крыло, – Краузе прижал перевязанную ногу к бамперу. – Бывший архив. Шварц занял две комнаты в конце коридора. В первой работает радист, во второй – он сам.

– Охрана?

– Двое его людей у лестницы. Иногда ещё один в коридоре. Они носят обычную полевую форму, но не подчиняются дежурному комендатуры.

– Папка по болотам?

– Серый скоросшиватель с чёрной полосой. Я видел его на столе вчера вечером. Там карты, донесения постов и приказ о новой операции.

Я почувствовал, как напрягся Рот. Он продолжал смотреть на дорогу, только здоровая кисть сжалась на колене.

– Какая операция? – я передвинулся так, чтобы видеть обоих немцев.

– Зачистка всего болотного сектора с помощью авиации, – Краузе заговорил быстрее. – Начало через шесть дней. Роты вчера вывели по старому приказу. В секторе оставили патрули и наблюдателей: они должны уточнить цели и отметить сухие острова.

Вот зачем немцы снимали людей с болот. Они освобождали место для самолётов. Если бы мы просто убрали поисковую машину и ушли на восток, через шесть дней по смолокурням, хуторам и сухим гривам начали бы работать бомбами.

– Рот, – я повернулся к нему всем корпусом. – О выводе рот ты знал?

– Знал о приказе на отход, – Рот поднял здоровую ладонь, останавливая Тарасова, хотя тот даже не двигался. – Причину мог только предполагать. Документы Шварца я не видел.