– Ты быстро учишься, Ковальчик.

– А ты слишком любишь показывать, какой умный. Вставай.

Тарасов поднял его за здоровое плечо и повёл к кустам. Рот не сопротивлялся. Он понимал, что остаётся жив только потому, что всё ещё нужен.

Мы подползли к гребню и посмотрели на пост. Трое фонарей уже двигались вдоль насыпи к восточной просеке. Шли цепочкой, расходясь между деревьями. Значит, Вебер приказ выполнил.

Потом из сарая выкатили переносной прожектор на низкой двуколке. Беккер – тот самый солдат в расстёгнутой гимнастёрке – протянул кабель к грузовику, поднял металлическую раму и повернул отражатель к воде. Двигатель «Опеля» кашлянул, ожил. Белый луч прошёл по откосу, слизнул каменную лестницу, инспекционную площадку и упёрся в воду сразу за пролётом. Выше по руслу держалась тень.

Вот и весь сигнал Рота. Он знал, что прожектор хранится в сарае, и одной невинной фразой заставил Вебера залить светом наш единственный скрытый вход.

Пленных к площадке пока не вывели. Вебер исполнял приказ по порядку: сперва отослал встречающих и выставил свет, потом должен был заняться пленными. На посту осталось четверо. Вебер. Беккер возле грузовика. Пулемётчик у шлагбаума. Четвёртый дозорный ушёл в дом к пленным. По мокрым до колен шинелям троих, уходивших на просеку, было видно: именно они вернулись от лесничества. Семь человек сходились точно: трое на просеке и четверо здесь.

Я отполз от гребня. Тарасов как раз вернулся из кустов, вытер нож о штанину и коротко доложил:

– Рот связан. Язэпа ремнём к другой сосне пристегнул. Гринь между ними с автоматом. Не договорятся.

– Слушайте задачу. Гринь остаётся здесь. Держишь Рота и Язэпа, заодно смотришь южную дорогу. Если покажется машина – два коротких свиста. Начнут возвращаться дозорные – три.

Гринь недовольно посмотрел на меня:

– А Слава?

– Мы его вытащим. На своей ноге ты по двору бесшумно не пройдёшь. Здесь ты полезнее.

Он опустил взгляд на перетянутую ступню и кивнул. Спорить не стал.

– Фрол, спускаешься к опоре. Прячешься под балкой и чистишь гнёзда. Ничего не закладываешь, пока я не принесу взрывчатку.

– А ежели не принесёшь?

– Тогда уходишь по канаве. Ждёшь до первого выстрела или моего свиста.

– Понял.

– Тарасов, Сидоров – со мной. Заходим по канаве к тыльной стене дома. Пулемётчик смотрит на дорогу, Беккер занят машиной. Четвёртый немец с пленными. Сначала освобождаем наших, затем убираем пулемёт и берём Беккера живым. Он нужен для телефона.

Тарасов и Сидоров подтвердили приказ короткими кивками.

– Тогда пошли.

Фрол первым скользнул вниз по откосу. Мы подождали, пока он пересечёт воду и исчезнет в бетонной канаве, затем двинулись следом.

Вода поднялась выше колен. Холод сразу вцепился в ноги и полез под гимнастёрку. На третьем десятке шагов меня прихватил кашель. Я прижал рукав ко рту и стоял, согнувшись, пока под рёбрами не перестало драть. Тарасов молча придержал меня за ремень. Когда я выпрямился, он убрал руку, будто ничего не произошло.

Прожектор держал лестницу и нижнюю площадку. Размытый край луча скользил по воде в нескольких шагах от нас, и каждый раз, когда отражатель чуть дрожал от работающего двигателя, белое пятно подбиралось к кромке канавы. Мы двигались между кустами, пригнувшись почти до воды.

У тыльной стены Сидоров поднял кулак. Мы замерли.

Над нами прошли шаги. Один человек. Судя по звуку, шёл от дома к мосту, остановился возле прожектора, что‑то крикнул Беккеру и вернулся. Дверь хлопнула.

Сидоров выждал и повёл нас дальше.

Тыльная стена сторожки была глухой: серый камень, мох между швами, водосточная труба на ржавых хомутах. Справа стена поворачивала к двору; там имелось узкое окно дежурной комнаты. Слева, почти у земли, темнел старый инспекционный лаз – локтя два в ширину, чуть выше колена, закрытый железной решёткой.

Я лёг у угла и выглянул.

Пулемётчик сидел за MG‑34 спиной к нам и смотрел на дорогу. Беккер возился под поднятым капотом грузовика. Между домом и сараем было пусто. Три фонаря на востоке уходили всё дальше.

Я коснулся плеча Тарасова и показал на пулемётчика.

– Пока только смотришь. Полезешь после моего знака.

Он кивнул и остался у угла.

Мы с Сидоровым подобрались к боковому окну. Створка была приоткрыта на два пальца. Из комнаты тянуло керосином, табаком и человеческим потом.

Слава сидел у стены со связанными за спиной руками. Лицо разбито, губа распухла, но голову держал сам. Алёха лежал рядом на боку. Дышал тяжело, с хрипом, каждый вдох проходил через всё тело.

Четвёртый дозорный сидел на лавке между пленными и дверью. Винтовку держал вертикально, между колен. Курил и время от времени поглядывал на Славу.

Войти через окно мы могли. Только первым внутрь попал бы ствол, а немец сидел в двух шагах. Дверь выходила прямо во двор. Оставался нижний лаз.

Я вернулся к Сидорову и показал на решётку. Он осмотрел крепления, вставил нож под нижнюю скобу и осторожно надавил. Ржавчина посыпалась в траву. Скоба вышла из камня почти без звука. Со второй пришлось возиться дольше. Я держал решётку, чтобы она не звякнула, а Сидоров раскачивал прут, пока раствор вокруг него не раскрошился.

Лаз оказался тесным, но пройти можно было. Сидоров снял автомат, протолкнул его внутрь и полез первым. Я – следом.

Подполье встретило запахом сырой земли, мышиного помёта и гнилого дерева. От грунта до досок пола было чуть больше метра. Приходилось двигаться на локтях. Сверху просачивался свет керосиновой лампы; через щели ходили тени.

Мы добрались под комнату. Прямо над головой стояла лавка. Я видел подошвы немецких сапог и конец винтовочного ремня. Чуть дальше – связанные руки Славы.

Возле стены три доски потемнели от гнили. Я надавил пальцем: дерево продавилось и влажно хрустнуло. Здесь можно было войти. Только любое движение услышал бы охранник.

Я вытащил нож и осторожно расширил щель между досками. Сначала показалась полоска света, затем глаз Славы. Он смотрел прямо вниз.

Я приложил палец к губам и показал в сторону жестяной кружки, стоявшей у его сапога. Потом – на охранника.

Слава едва заметно моргнул.

Я подался назад. Сидоров перевернулся на бок, упёр приклад автомата в сгнившую доску и приготовился.

Наверху звякнуло. Кружка покатилась по полу.

– Ах ты, свинья, – выругался немец.

Лавка скрипнула. Сапоги встали и двинулись к Славе.

– Сейчас, – выдохнул я.

Сидоров ударил прикладом снизу. Первая доска треснула, вторая вывернулась вместе с гвоздями. Немец обернулся на хруст, но в этот момент Слава бросился ему под ноги. Связанный, избитый – просто навалился плечом на колени.

Охранник потерял равновесие. Сидоров вырвал третью доску, поднялся из подполья по пояс и ухватил немца за ремень. Я протиснулся рядом, зажал врагу рот и ударил ножом под ухо. Тело обмякло у нас на руках.

Мы опустили его на пол. Сидоров забрал ключи, перерезал верёвки на руках Славы и сразу повернулся к Алёхе.

– Живой?

– Живой, – ответил Слава хрипло. – Его ночью били. Потом перестал приходить в себя.

Я присел рядом. Зрачки у Алёхи реагировали на свет, дыхание шло с надрывом, на виске запеклась кровь. Переложить и унести. Остальное – потом, если это «потом» у нас будет.

– Слава, идти сможешь?

– Смогу.

Он попытался подняться. Колени дрогнули, но устоял, придерживаясь за стену.

– Тогда бери винтовку. Патроны проверь.

Слава поднял карабин охранника, передёрнул затвор и только успел заглянуть в патронник, как на крыльце раздались шаги.

Я показал на стены. Сидоров встал за дверью. Слава прижался возле окна. Я остался слева от входа, с ножом в руке.

Дверь открылась.

В комнату вошёл Вебер – невысокий, плотный, в полевой форме и пилотке. Сделал два шага и остановился. Увидел пролом в полу, кровь на досках, пустое место у стены. Потом повернул голову к Славе.