– Машина за пленными приходит из комендатуры после рассветного доклада, – сказал Рот. – Обычно в шесть ноль‑ноль, иногда в пять сорок пять. Подъезжает с юга, забирает пленных и уходит на запад.

– Сколько пленных сейчас на посту?

Пауза. Короткая, почти незаметная – но она была.

– Один.

– Один?

– Да. Русский, доставленный вчера вечером. Передан Веберу.

– Кто такой Вебер?

– Обер‑фельдфебель. Комендант поста.

– Кто ещё там?

– Два караульных и водитель. Иногда приходит повар, но только днём.

Я подтянул к себе бумаги, разложенные у карты, нашёл приложение к продовольственному наряду и положил лист перед ним, придвинув фонарь. Свет лёг на строчку.

– Здесь две нормы для пленных. Не одна. Две.

Лицо его не изменилось. А вот пальцы правой руки дрогнули и нервно сжались на колене.

– Для кого вторая?

– Я не знаю. Когда я последний раз говорил с постом, там был один пленный. Второго могли доставить после потери связи с лесничеством.

– Но две нормы выписаны заранее.

– Это стандарт. На пост всегда закладывают запас.

Враньё. Будь это стандартом, он ответил бы сразу, не задумываясь. А он сначала придумал объяснение – и уже потом назвал его правилом.

Может, вторым был Алёха. Может, кто‑то другой. Но Рот очень хотел, чтобы я рассчитывал только на Славу.

Зачем? Чтобы мы взяли меньше людей? Чтобы второй пленный задержал нас внутри? Или чтобы приберечь ещё одну карту для торга?

Я не стал давить. Пусть думает, что его маленькая ложь прошла мимо.

– Итак: Вебер, два караульных и водитель. Оружие?

– У Вебера пистолет. У караульных винтовки. Карабин водителя лежит в машине.

– Пулемёт?

– Нет. Это перевалочный пункт, а не оборонительная позиция.

– Собаки?

– Нет.

– Связь?

– Телефон. Провод идёт по столбам на юг, к комендатуре. Рации нет.

– Мины?

– Нет. Но на южном подъезде стоит контрольный столб с номерной дощечкой. Если дощечка снята, пост считает дорогу занятой противником и вызывает резерв.

– Пароль?

Рот назвал слово и отзыв – негромко, ровно, как диктуют номер телефона. Я заставил повторить. Потом произнёс оба сам, вслушиваясь в собственное произношение, и он поправил меня в одном звуке.

– После моего сигнала пароль могли сменить, – предупредил он.

– Знаю. Какой распорядок перед прибытием машины?

– Около пяти Вебер принимает утренний доклад в телефонной будке. Водитель проверяет машину и контрольный столб. Один караульный готовит документы и вещи пленных, второй выводит их из камеры. На десять‑пятнадцать минут они разделяются: двое у дороги, двое возле дома.

– Это и есть окно?

– Да.

Расчёт сходился. Четверо не исчезали – просто расползались по разным углам. Но Рот с тем же ровным лицом мог умолчать о внешнем дозоре, о прибывшем резерве или ещё об одном телефонисте.

– Резерв где?

– Не на самом посту. После потери лесничества он подчиняется распоряжениям седьмого поста, но выдвигается с западной дороги и из комендатуры. Вебер вызывает его по телефону.

Вот зачем ему была нужна эта точка. Четыре человека держали не оборону. Они держали узел: телефон, дорогу, учёт пленных и вызов резерва.

Я погасил фонарь, и темнота придвинулась вплотную. Собрал карты и бумаги в мешок, затянул горловину. Рот дал мне ровно столько правды, чтобы я поверил в схему, – и, судя по всему, подмешал в неё ложь. Один пленный, четверо охранников, никакой собаки. Он рассчитывал, что подвох вылезет тогда, когда мы будем уже у каменного дома.

– Уведи его, – сказал я Тарасову. – И глаз не спускай.

Тарасов поднял пленного за здоровое плечо, поставил на ноги и повёл под навес. Рот не оглянулся.

С направлением мы определились раньше: Зыков ведёт людей к Чёрной топи, я сворачиваю на запад. Оставалось решить, кого брать и кто что делает у моста.

Я позвал Зыкова, Тарасова, Гриня, Дашу, Гену и Фрола. Карта лежала у самого обрыва. Пришлось встать вокруг неё тесным кругом: одна нога на глине, другая почти в русле. Над орешником серело. Скоро рассвет.

– На самом посту должны быть четверо: Вебер, два караульных и водитель. Это со слов Рота. Поэтому считаем, что он соврал и людей там больше. Пленный точно есть один. Паёк выписан на двоих. Вторым может оказаться Алёха.

Я ткнул в ручей севернее моста. Под ногтем осталась грязь, на карте – мокрая точка.

– Подойдём отсюда, по воде. Сначала глядим на дом и дорогу. Если прохода под мостом нет или у поста стоит резерв, назад тем же путём. Если Рот описал всё верно, режем провод и лезем внутрь, когда Вебер уйдёт к телефону. Машину ждут примерно без четверти шесть, значит, возня начётся раньше.

Тарасов подтянул ремень:

– Кого берёшь?

– Тебя, Сидорова, Фрола, Гену и Гриня. Рот идёт впереди нас.

Зыков не сказал ни слова. Просто опустил взгляд на замотанную ступню Гриня и держал его там до тех пор, пока все не посмотрели туда же.

– Он на втором километре встанет.

– Не встану. – Гринь поднял голову. Голос был тихим, но в нём не осталось места для возражений. – Я оставил Славу. Возвращать его – мой долг.

– Долг у него, – проворчал Зыков, отвернувшись. – А нести тебя кому?

Я посмотрел на ногу. Портянка, поверх неё тряпка, поверх тряпки – ремень, затянутый так, что кожа побелела. На болоте он стал бы обузой уже через час. Но к мосту вела сухая лесная дорога, а последние сотни метров мы собирались идти по воде.

– Автомат и вещмешок отдашь Фролу, – решил я. – Пойдёшь налегке. Начнёшь отставать – останешься на нижней площадке и прикроешь отход. Спорить не будешь.

Гринь помолчал секунду.

– Не буду.

Тарасов мотнул подбородком в сторону навеса, где сидел Рот.

– А его зачем тащить до самого поста? Пароль знаем, схему знаем. Оставим здесь или прикончим – одной проблемой меньше.

– Пароль могли сменить. Его лицо даст нам несколько секунд у дороги. И он знает Вебера и порядок доклада.

– А если попытается сдать?

– Тогда действуешь по обстоятельствам.

– То есть? – Тарасов чуть подался вперёд.

– То и значит. Если Рот поставит группу под удар, ты решаешь сам.

Он посмотрел мне в лицо, нашёл там то, что искал, и больше не спорил. Только едва заметно кивнул – и в этом кивке было такое спокойное удовлетворение, что мне стало не по себе.

Зыков, наоборот, только разгонялся. Он присел на корточки напротив меня, сгрёб в горсть сырую глину и раздавил её в кулаке.

– Стас. Ты сжёг штаб, протащил этого немца через трубу и через лес, всю ночь не спал. У тебя жар, ты хрипишь на каждом третьем вдохе. И теперь ты хочешь пройти пять километров с хромым бойцом и пленным, который врёт через слово.

– Он не врёт через слово. Он мешает правду с ложью. Это хуже, но с этим можно работать.

– Откуда ты знаешь, что у поста не стоит вся рота полевой жандармерии?

– Не знаю. Поэтому сначала разведка. Увидим роту – уйдём.

– А если увидите её, когда будете уже под мостом?

– Значит, уйдём по ручью. Камни и вода собьют след.

Зыков стиснул зубы так, что желваки выступили буграми. Я знал этот взгляд: ему хотелось врезать мне в челюсть и связать рядом с Кнолем. Он выдохнул через нос – долго, тяжело – и разжал кулак. Глина шлёпнулась на карту.

– Сколько ждать?

– До завтрашнего вечера. Не вернёмся – уходишь на восток. Кноль и немецкие документы должны попасть к нашим, даже если мы останемся у моста.

– Ты этого никогда не обещаешь, – глухо сказал он, глядя мимо меня.

– Чего?

– Вернуться.

Я не ответил. Вместо этого выложил на плащ‑палатку папку Рота, журнал перемещений и штабную карту сектора и придвинул всё это к нему – так, чтобы он вынужден был взять свёрток в руки. Себе оставил карту западного участка, опись имущества Славы и продовольственный наряд. То, что понадобится у моста.

Колонна уже стояла. Люди затягивали ремни, поднимали на руки детей, передавали по цепочке свёртки и оружие; кто‑то шёпотом пересчитывал своих. Зыков ещё раз склонился над картой, впечатывая в память отметку смолокурни за Чёрной топью, потом поднялся, хлопнул меня по плечу – тяжело, коротко – и ушёл к своим.