– Какого чёрта вы здесь делаете? – я присел, осматривая раненого. Бедро прострелено насквозь, пуля вышла сзади, раздробив кость. Выше раны Мишка перетянул ногу ремнём, но слабо: штанина пропитывалась кровью, а ниже жгута всё ещё чётко бился пульс. – Вы же должны были уйти домой! Мы вас отпустили!

– Отпустили, – прохрипел Мишка, вытирая кровь с лица. – Только домой мы не дошли. На развилке на нас вышел возвращавшийся обход: двое немцев с собакой. Пёс учуял нас первым. Этого свалило сразу, мы с Алёхой нырнули в канаву и отстреливались. Потом у меня заклинило карабин. Я ушёл по воде, а Алёха не успел – его оглушили и связали.

– А выстрелы сейчас? – спросил я.

– Один из них с собакой вернулся искать Мишку, – ответил Тарасов. – На меня вышел. Немца снял первым выстрелом, собаку – ещё двумя. Больше никто не вернётся.

– Куда второго понесло? – Тарасов навис над Мишкой, но я оттолкнул его.

– Не бей, капитан, я и так при смерти, – Мишка махнул рукой. – Второй Алёху увёл. Живым. Повёл не к лесничеству – там полыхало зарево. На запад, к большой дороге. Там, видно, машина или конный разъезд.

– А этот? – Сидоров кивнул на раненого.

– Я за ним вернулся, – Мишка опустил голову. – Не бросать же. Один бы через лес не дотащил… тяжело.

Прямое следствие моего решения. Я отпустил их, понадеявшись, что лесные тропы останутся тихими. Но штаб сгорел, гарнизон подняли по тревоге, и патрули стягивались к пожару. Тихих троп больше не было. Алёху увели. Третий мужик истекал кровью.

Я просунул палку под ремень и закрутил, усиливая давление. Мужик застонал, не приходя в сознание. Достав трофейный перевязочный пакет, я разорвал упаковку, плотно прижал тампон к выходному отверстию и зафиксировал бинтом.

Мы с Сидоровым срезали две молодые лесины, растянули между ними плащ‑палатку и переложили раненого на импровизированную волокушу. Тащить тяжело, но всяко лучше, чем на горбу.

– Мишка, слушай, – я повернул его лицо к себе. – Сейчас пойдёшь по этому следу обратно. Прямо по азимуту, никуда не сворачивая. Выйдешь к Чёрной топи, там найдёшь переход на Замошье. Дотащишь его до Лещёва. Его фельдшер посмотрит.

– А Алёха? – Мишка посмотрел мне в глаза.

– Алёху сейчас не вытащить. Лесничество поднимает гарнизон. Если мы сейчас кинемся за ними в погоню, начнётся стрельба, и мы потеряем всё. И этого, – я кивнул на связанного немца, – и бумаги. А Алёха нужен им живым для допроса, значит, прямо сейчас его не убьют.

Мишке явно не понравилось услышанное, но делать больше было нечего. Я не мог погубить группу, бросившись за человеком, которого сам же отпустил. Мысль паршивая, но выбора не было.

Но самое главное, что я уяснил из этой встречи: Алёху увели на запад, в сторону большой дороги. Возможно, как раз к тому мостовому посту, о котором спрашивал второй голос на линии. Если так, туда теперь стягивали пленных.

Мы двинулись дальше. Август шёл между мной и Сидоровым, Тарасов держался в арьергарде. Мы пересекали пожарную просеку – широкую полосу вырубки, отделявшую бор от смешанного леса. Луна заливала её ровным светом. Спрятаться здесь было негде.

Сначала я их услышал. Тяжёлый топот, хруст гравия под коваными сапогами, бряцание снаряжения. Человек десять, не меньше. Они спешили к пожару. Прямо на нас.

Залечь с пленным в траве мы бы не успели. Немец понял это первым. Перестал хромать, расправил плечи и скосил глаза на меня.

– Дайте мне выйти к ним, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Я выведу вас! Я могу отдать им приказ идти в обход, и меня они послушают. Моё слово – закон для любого патруля в этом секторе!

Я уставился на него. Август пытался предложить сделку. Правильные слова, сказанные правильным голосом, могли пропустить нас сквозь строй. Но с той же интонацией он мог назвать направление нашего отхода, подать условный сигнал или добавить лишнее слово, которое развернуло бы эту колонну нам вслед. Август делал себя незаменимым. Торговался за свою жизнь, продавая нам нашу безопасность.

– Нет, – ответил я так же тихо. – Мы сделаем иначе.

Я спрятал пистолет и встал вплотную за спиной Августа. Его связанные руки скрывал накинутый на плечи плащ. Я прижал нож к его пояснице, точно напротив левой почки. Остриё прокололо ткань и упёрлось в кожу.

– Идёшь первым, – шепнул я ему в ухо. – Руки под плащом, будто обожжены. Я поддерживаю тебя сзади. Мои люди по бокам, оружие на виду. Мы – местная охрана при лесничестве, эвакуируем раненого начальника. Усёк?

– Они увидят, что меня держат, – возразил враг, но голос его дрогнул.

– Значит, пойдёшь сам. Скажешь: в штабе взорвался склад, дорога заминирована, нас подняли для сопровождения. Пусть обходят севернее. И всё. Одно лишнее слово или жест – умрёшь первым. Я умею резать так, что ни один хирург не зашьёт. Будешь подыхать долго.

Август промолчал. Понял, что я не шучу. Колонна приблизилась шагов на тридцать: в лунном свете блеснули каски, обозначился силуэт фельдфебеля во главе.

Мы двинулись навстречу. Сидоров надвинул пилотку на глаза, Тарасов шёл, опустив голову, пряча лицо. Я держался вплотную к Августу, контролируя каждый его мышечный спазм.

– Halt! – крикнул фельдфебель, подняв руку.

Отряд остановился. Я впился пальцами в загривок Августа и вдавил нож в его спину чуть сильнее.

– Wer da? – фельдфебель вскинул автомат, вглядываясь в наши силуэты.

Август заговорил. Он назвал себя особым уполномоченным при штабе сектора, представился по имени и коротко доложил: взрыв склада, заминированная дорога, местная охрана при нём, обходить севернее. Фельдфебель выслушал, козырнул и уже собирался отдать команду своей колонне, как вдруг Август добавил:

– Связь с седьмым постом утеряна, – произнёс он. – Проверьте линию.

Лишняя фраза. Условный сигнал или попытка заставить своих поднять тревогу на линии. Понял его фельдфебель или нет, я виду не подал. Нож всё так же упирался немцу в почку.

– Вперёд! – скомандовал фельдфебель, и колонна немцев, развернувшись, потопала на север, к просеке.

Они прошли мимо. Замыкающий солдат обернулся, глядя нам вслед. Наш обман продержится ровно до того момента, как этот ганс скажет фельдфебелю, что уполномоченный странно прятал руки, а охрана жалась к нему вплотную. У нас оставались считаные минуты.

– Иди, – прошипел я, толкая немца в спину. Мы сошли с просеки, вломились в густой подлесок и побежали.

Да, нам удалось пройти без стрельбы, но Август всё же подал своим сигнал. Если фельдфебель его понял, то очень скоро на седьмом посту узнают: связь со штабом потеряна, а особый уполномоченный появился среди подозрительной местной охраны. Этого хватит, чтобы поднять погоню. Мы были не просто беглецами – мы становились главной целью всего резерва.

Мы бежали, пока не вышли к заброшенному навесу на полуистлевших столбах – старой углежогной яме. Земля здесь была чёрной, перемешанной с золой. Следы на ней терялись, а въевшийся запах гари надёжно перебивал наш собственный.

– Привал, – скомандовал я, втаскивая Августа под навес.

Сидоров тут же занял позицию у края, выставив ствол автомата в сторону подхода. Тарасов усадил немца на бревно, проверил пропитавшуюся кровью повязку и туго перебинтовал запястье заново. Август сидел бледный, потный, но держался. Не стонал, лишь тяжело и прерывисто дышал.

Я опустился на колени, расстелил мешок и вывалил на него бумаги из горящего лесничества: карты, блокноты, картонную папку, наряды на продовольствие. Начал отсеивать мусор в поисках зацепок.

Лунного света, пробивавшегося сквозь дыры в навесе, хватало, чтобы разбирать готический шрифт. Я отложил блокнот с расходом боеприпасов, откинул карту дозоров. Взял тонкую тетрадь – журнал перемещений. Быстро пролистал страницы.