– Принято, – наконец выдавил Зыков. – Но если ты не выйдешь… я буду ждать только до утра. Потом уведу людей.

– Договорились.

– И это, – он протянул мне руку. – Попрощайся с Дашей. Так будет честно. Чтобы она понимала, что успела сказать последнее слово. Понимаешь, о чём я?

А я понимал.

И дело было не только в том, что я уходил на задание, из которого мог не вернуться. Я и до этого видел… ну или чувствовал, по крайней мере, ту искру, что проскакивала между нами…

Потом были марши, ночные переходы, стычки… и всё было не до этого. Не до взглядов, не до слов, не до того, чтобы вообще думать о чём‑то подобном. Война сожрала всё – и время, и силы, и сами чувства, казалось, куда‑то провалились, ушли под воду, как мы сейчас. Я гнал от себя эти мысли, потому что они мешали думать головой. Потому что человек, который начинал бояться за кого‑то, терял хватку. Начинал ошибаться. А мне ошибаться было нельзя: за мной – люди.

И вот сейчас, стоя над могилой Архипа, с приказом, который фактически отправлял меня в логово врага, я понимал: если не подойду к ней сейчас, не скажу… что‑нибудь, хоть что‑нибудь, – она мне этого не простит.

Мы пожали руки. Даша стояла чуть поодаль. Она слышала весь разговор. Лицо её стало совсем прозрачным, но она не проронила ни звука. Она подошла ко мне, быстро обняла меня за шею, коснулась губами моей щеки, потом отстранилась и пошла к Зыкову.

Колонна снялась с места. Люди уходили тихо, по одному, растворяясь в рассветном тумане. Я смотрел им вслед, пока силуэт Зыкова не исчез среди стволов. Вскоре и звуки шагов утонули в болотной хляби. Борис Михалыч, Степан и один из людей Лещёва пошли в обратную сторону, в свою деревню. Я попросил Степана передать старшему, что операцию не бросаю. Тот лишь коротко кивнул мне и пожелал удачи.

Мишка Кривой, Алёха и третий, молчаливый мужик остались с нами – до сухого края и обратно, как мы договорились.

И вскоре мы двинулись на запад. Сначала шли по болоту, пробираясь через камыш и кочки, и местность постепенно начинала меняться. Камыш редел, уступая место осоке, потом пошёл мох, появились сосны. Сначала редкие, корявые, потом всё выше и стройнее. Под ногами захрустела сухая хвоя. Воздух стал чище, пахло смолой и нагретой солнцем корой. Но солнца мы не видели – небо затянуло низкими серыми тучами.

Я шёл впереди, за мной – Тарасов, потом Сидоров, а замыкали колонну трое «местных». К лесничеству мы вышли к вечеру, залегли на краю соснового бора, на возвышенности, которая давала нам обзор.

Лесничество было видно, как на ладони. Оно было старинной постройкой, представляющей собой двухэтажное здание из тёмного кирпича. Толстые стены, узкие окна, щербатая крыша. Вокруг здания была вырубка – пустое пространство шагов в двести, простреливаемое из пулемётов. По периметру стояла колючая проволока в три ряда. У ворот – блокпост, мешки с песком, станковый пулемёт. Два дозорных с собаками обходили территорию.

– Минное поле, – сказал Сидоров, припав к биноклю, который я ему передал. – Видишь, трава не растёт? Свежие воронки от взрывов, мелкие. Противопехотные. И мины натянуты на проволоке.

Я осмотрел здание в бинокль. На втором этаже в крайнем окне горел свет. Силуэт человека мелькал за стеклом. Он расхаживал по комнате.

– Наш клиент там, – сказал я и передал бинокль Тарасову.

Капитан посмотрел, вернул мне.

– Толстые стены. Пулемёты снимут нас на подходе.

– Поэтому мы не пойдём в лоб. Нужен другой путь.

Я повернулся к Мишке Кривому. На переходе он обмолвился, что его дед когда‑то возил в лесничество дрова и помнил старую трубу. Другой нитки у нас всё равно не было.

– Мишка, дед твой говорил про водосток? Про трубу под дорогой?

Мишка замялся. Он был самым молодым из присутствующих, если не считать, конечно же, меня. Он долго молчал, думая о чём‑то… и причина такого промедления была банальной – парень боялся. Одно дело – идти к месту, где есть враг, а другое – планировать проход туда.

– Есть… труба, – наконец выдавил он. – Старая, ещё когда лесничество строили, проложили. Дед мне про неё рассказывал… Она начинается под дорогой и выходит за проволоку, к оврагу с восточной стороны.

– Большая?

– На коленях пролезет. Вода там, должно быть, по грудь.

– Отлично. Ждём темноты.

Мы зарылись в хвою, укрылись плащ‑палатками. На часах было семь вечера, и мы понимали, что идти нужно было в полной темноте, а значит, нам нужно было подождать ещё два часа.

Я лежал на спине, глядя в серое небо, и думал. Думал о Даше, о Зыкове, об Архипе, оставшемся под еловыми ветками. Если мы сегодня не уберём эту голову, завтра немец накроет всех. Он слишком много знал.

Рядом возился Тарасов. Он разбирал свой пистолет, протирал детали промасленной тряпкой, собирал обратно. И делал он это, чтобы занять руки, чтобы можно было сосредоточиться. Для него убийство было работой, и он готовился к ней, потому что там был враг, а ручки у него явно чесались. Сидоров же, например, дремал, а вот лещёвские были на измене.

Они лежали кучно, шептались. Я слышал обрывки их разговора и понимал, что они боялись.

– Подъём, – скомандовал я шёпотом в двадцать один пятнадцать. – Идём.

Мы спустились с возвышенности и пошли вдоль опушки, обходя лесничество с востока. Почва стала мягкой, заболоченной. Мы подошли к оврагу.

– Где труба? – спросил я Мишку.

Тот пальцем указал вниз, в заросли крапивы и лозняка.

– Вон там. Заросла вся.

Сидоров, не говоря ни слова, спустился в овраг. Мы услышали плеск воды, треск веток. Через минуту он вернулся:

– Нашёл! Там реально проход есть!

– Поместимся? – уточнил я.

– Ну да! Там труба из бетона, метра полтора в диаметре. Правда… наполовину в воде. Но нам не привыкать!

Вот тут он был прав. И стоило мне повернуться к лещёвским, как меня «кольнуло». Два взрослых мужика и один пацан лет двадцати, откровенно говоря, дрожали. Они стояли на краю оврага, вжавшись друг в друга… они… никуда не пойдут. Они боялись за свои жизни, у них, скорее всего, в их деревне были семьи.

Я и без слов видел: к проволоке они не пойдут.

– Так, – я посмотрел на них. – Вы дальше не идёте. Ваша задача – занять оборону здесь, на краю оврага. Если немцы пойдут на наш след, откроете огонь. Прикроете наш отход. Поняли?

Мишка Кривой переглянулся с остальными, потом шагнул вперёд.

– Мы уходим, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Куда?

– Назад! Домой! Мы не пойдём дальше!

Вот о чём я и думал…

– Вы не можете уйти! – возразил Сидоров. – Мы на операции!

– Мы не солдаты, – Мишка говорил быстро, глотая окончания. – Мы должны были только проводить вас! А вы… вы в ад собрались. Мы там погибнем! Зачем нам это?

Тарасов рядом со мной шевельнулся. Рука его скользнула к ножу, но я остановил его еле заметным движением головы.

– Домой сейчас не выйдете, – сказал я. – Немцы ходят по периметру. Уйдёте шумно – сами их приведёте.

– Может, и так, – ответил Мишка. – Но в трубу мы не полезем! Вы – солдаты. А мы – деревенские! Ополчение! У нас есть дома и семьи! Нам с вами не по пути.

Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, – трое вооружённых мужиков, которым я сам только что пообещал отход, а потом подвёл к проволоке немецкого штаба. Заставить их можно было разве что пистолетом. Толку‑то? В бою они бы дрогнули, побежали, демаскировали нас. Или ударили бы в спину.

Я отвернулся от них.

– Убирайтесь. Только тихо. Напоретесь на немцев – не тяните их за собой к трубе.

Они не стали ждать повторения. Мишка кивнул, развернулся и заскользил по склону вверх. Остальные кинулись за ним. Через минуту их шаги затихли в лесу.

– Стас, если мы выживем…

– Тогда и поговорим с Лещёвым, – оборвал его я. – Он дал их для второй линии и отхода, а я сам полез дальше, чем обещал. Взять их силой – получить за спиной три дрожащих ствола. Пусть уходят.