Но я не слушал его. Ибо в моей головушке уже всё сошлось. Тот второй голос на линии, спокойный, гортанный – это был он, человек в плаще. И, видимо, он не какой‑то там каратель или агент, а самый настоящий «мозг» операции.

– Что ещё он говорил про нас? – я рявкнул так, что Язэп вздрогнул всем телом. – Про наши следы? Про колья?

– Он сказал, что колья – это ложный след. Он понял, что вы уйдёте по длинной нитке, через рукав, на ольшаник.

– Он сказал, где именно будет ожидать нас? Хоть что‑то?

– Я знаю, где его штаб, – Язэп облизнул губы. – В лесничестве…

– Ладно, – кивнул я. – А куда он нас хотел загнать⁈

– Он сказал, что они обложат вас с трёх сторон и загонят к Чёрной топи, а оттуда дороги нет. Сам он остался в лесничестве с резервом. Там связь, там штаб.

– Лещёв, – я повернулся к старшине. – Ты сказал, что дашь мне пять человек… и теперь мне нужен ещё один! Тот, кто знает дорогу к лесничеству и сможет провести нас по сухой земле, минуя немецкие дозоры.

Лещёв посмотрел на Язэпа. Хотя… скорее всего, он не понял, кого я имел в виду, а просто знал: никто, кроме Язэпа, этого не знает. Тот вжался в табурет, словно хотел провалиться сквозь половицы.

– Он не пойдёт с тобой, – отрезал Лещёв. – Я сказал. Он мой.

– Он единственный, кто знает расположение постов на подступах к немецкой конторе! – я повысил голос. – Без него мы наткнёмся на мины или патруль! Ты хоть представляешь, что это за человек? Этот немец? Ты хоть понимаешь, какая у него голова, раз он такое расследование провёл⁈

– Это твои трудности, Ковальчик, – Лещёв встал, нависнув над столом. – И я дам тебе то, что обещал. Хотя нет, – он улыбнулся. – Я ещё могу дать тебе своего врача, если у вас там есть тяжелораненые.

По его улыбке я понял, что он и так это знал.

– Но Язэп останется здесь. Я сам решу, что с ним делать.

Я понимал, что спорить дальше – значит нарваться на конфликт. Лещёв держал слово, как умел, и переходить ему дорогу было бы самоубийством.

– Мой фельдшер – Борис Михалыч, – Лещёв кивнул в сторону двери. – Он ждёт тебя в сенях. С ним пойдут Мишка Кривой, Степан, молодой Алёха и ещё двое. Они знают болото до Чёрной топи. Дальше – твоя забота.

– Принято, – я кивнул. – До лесничества сейчас не пойдём. Сначала вернусь к Зыкову и поставлю вторую линию: без неё вести людей дальше – самоубийство.

Я направился к выходу. На пороге я остановился и обернулся к Язэпу. Лесник сидел, уронив руки на колени, и смотрел в одну точку.

– Язэп, – сказал я тихо. – Ты понимаешь, что натворил?

Он молчал.

– Ты продал нас немцам. Ты продал родину!

– Я хотел спасти людей у стены, – прошептал он, не поднимая головы.

– Их всё равно расстреляли, – бросил Лещёв с ледяным спокойствием. – Сразу после того, как ты вывел немцев из своего хутора. И думал, что я тебе поверю? Ха. Ладно, – он махнул рукой. – Иди, Ковальчик, и помни, какие у нас с тобой договорённости.

Я вышел в сени, и там, как и обещал Лещёв, меня ждали пять человек в разномастной одежде, с карабинами и винтовками. Врача я увидел уже на улице: это был пожилой бородатый мужчина с кожаным саквояжем в руках.

Ганна стояла у колодца, прижимая руки к груди. Когда я вышел, она повернулась и направилась в нашу сторону:

– Стас, – сказала она тихо. – Ты знаешь, кто…

– Всё я знаю, Ганна, – кивнул я. – Ну что я могу тебе сказать… Пока останешься здесь.

– Я поняла.

– Я вернусь за тобой. Держись. Пока я держу слово, ты им нужна живой.

Она не ответила. Только отвернулась к плетню. Гринь и Даша ждали меня у выхода со двора. С сухой развилки коротко свистнул Хомутов: подход был чист. Я махнул ему рукой – сниматься. Гринь достал из‑под корней «Вальтер» и сунул мне в ладонь.

– Идём, – скомандовал я. – У нас мало времени. Если немцы распутают ложный доклад, прочёс могут развернуть обратно в любой час. Мы должны увести колонну.

– Почему? – спросила Даша.

– Потому что наши пойдут в ловушку. Зыкову нужно подготовить вторую линию.

Перед выходом Даша коротко спросила фельдшера о дочери Стефана.

– До следующей перевязки дотянет, – ответил он. – Чистая вода, свежая повязка; у постели останется местная женщина. А вот Архипа ждать уже нельзя.

Мы – я, Даша, Гринь, Хомутов, Борис Михалыч и пятёрка Лещёва – пробирались по колено в воде, переваливаясь через поваленные стволы. Мишка Кривой с Алёхой шли впереди, Степан с двумя остальными держал хвост. Борис Михалыч шёл молча, лишь изредка поправляя ремень саквояжа на плече. Я поравнялся с ним в какой‑то момент, потому что у меня был очень важный вопрос…

– Доктор, – обратился я к нему. – У меня есть боец, и у него страшное ранение плеча… начался некроз тканей.

– Это очень плохо, – сказал тот. – Но к чему вы мне это говорите?

– Посоветоваться хочу. Наша медсестра Даша сказала, что ему нужна ампутация. Вы сможете что‑то сделать? Спасти его… прооперировать?

Фельдшер покосился на меня из‑под мокрых бровей.

– Смогу. Навыков у меня достаточно. Рану я посмотрю и, если кость цела, а сустав не задет, может, обойдусь без ножа. Вычищу мёртвое мясо, поставлю дренаж. Но это только если гангрена в кровь не ударила. Если ударила – отрежу всю руку. Лучше жить без руки, чем сдохнуть с двумя.

– Вы хирург?

– Я земский врач. Фельдшером меня здесь по привычке зовут, – ответил он с горькой усмешкой. – За тридцать лет практики приходилось и резать, и шить, и зубы рвать.

Я ускорил шаг. Время поджимало. Немцы уже могли понять, что их увели в К‑43. Если прочёс развернут обратно по периметру, они отрежут нам пути отхода на восток. Нужно было успеть к Зыкову, пока колонна не увязла в трясине.

Мы вышли к ольшанику, когда небо на востоке только начало сереть. Туман стоял над болотом плотной стеной, скрывая воду и кочки.

– Стой! – раздался резкий оклик из кустов. – Кто идёт?

– Свои! – крикнул я.

Из‑за поваленного ствола поднялся Зыков. Винтовка была направлена в мою сторону. Увидев меня, он опустил ствол и подошёл.

– Чуть не ушли без тебя, – глухо сказал он. – Тарасов уже места себе не находил. Говорил, что бросил командира на растерзание.

– Тарасов паникёр, – отрезал я. – Где колонна?

– Вон там, за пригорком. Кноль у Тарасова, связан и под караулом. Архипу хуже, Стас! Он еле‑еле дышит. Так, – он прищурился и увидел новеньких. – А это кто⁈

– Пятеро Лещёва и врач. Мишка, Алёха – на западный край, смотреть за водой. Степан, двоих к роднику: котелок, чистая вода, лапник под навес. Зыков, веди меня к Архипу!

Зыков кивнул и повернул к густым зарослям ольхи. Мы пошли следом. Колонна лежала на мокром мху, укрывшись под ветками. Архип лежал на плащ‑палатке, расстеленной на толстом слое ельника. Его лицо стало совсем серым, нос заострился, будто его сточили напильником. Даша тут же уселась рядом и начала обтирать ему лоб.

– Борис Михалыч, – я подвёл фельдшера к раненому. – Вот наш пациент.

Старик опустил саквояж на мох, расстегнул медные замки. Достал чистый фартук, рукава, несколько свёртков с инструментами. Наклонился над Архипом, осторожно потянул за край повязки.

– Давно так ходит? – спросил он Дашу, не отрывая взгляда от раны.

– Третьи сутки, – ответила она. – Одна пуля из очереди прошла навылет, задела кость. Осколков не было, но началось нагноение. Я чистила дважды, но заражение пошло по руке.

Борис Михалыч снял повязку окончательно. Ударил резкий, сладковатый, тошнотворный запах. Я отшатнулся. Фельдшер даже не поморщился. Он ощупал плечо пальцами, надавил в нескольких местах. Архип застонал сквозь зубы, не открывая глаз.

– Гангрена газовая, – констатировал Михалыч. – Сейчас, иначе утром он не проснётся.

– У вас есть чем… чем это сделать? – спросил я.

– Пила есть, ножи есть, нитки есть, – ответил фельдшер, открывая свой саквояж. – Обезболивающего только нет, так что ему придётся потерпеть. Девушка, – обратился он к Даше. – Мне нужен кипяток, побольше чистых бинтов и два человека. Лучше – чтобы покрепче были: его придётся держать.