– Ну и шо там? – Он пялился на огонь и говорил сам с собой. – Это из‑за случившегося, да?

Он не знал, что его ждало дальше. Смена кончилась в шесть, в шесть ноль‑пять его окликнул польский полицай у деповских ворот и сказал: «Пройдёшь со мной». Его не пытались там арестовать или обыскать, просто сказали: «Иди» – и указали направление. Собственно говоря, Юзик пошёл без лишних вопросов, ибо понимал: ему некуда деваться.

И тут послышались шаги за спиной. Юзик обернулся и увидел человека в чистом плаще. Он не был ни жандармом, ни немецким офицером. На вид самый обычный штатский. Правда, вся одежда выдавала в нём немца. Не наша она была… совсем не наша. Вслед за человеком пришли двое солдат, которые волокли за собой небольшой стол. И по их лицам было видно, что стол – тяжёлый.

Сам «гость» не представился. Сел рядом с Юзиком у печи, дождался, когда между ними поставят стол, и подвинул к нему жестяную коробку с печеньем. Такого на родине Юзик ещё не видел. Чужое оно было. Вражеское.

А затем «гость» заговорил, причём по‑русски. Мягче, чем говорили в Гродно: без местного твёрдого «г», без белорусских оборотов, которые лезли в русскую речь. Чистый, ровный, выглаженный русский, но с еле заметным иностранным акцентом.

– Тёпло здесь у вас. – Человек придвинул коробку вплотную к Юзику. – Держи. Тебе надо поесть: разговор будет долгим.

И человек заговорил о ремонте путей, о графиках смен, о том, что депо работает и работает хорошо, и что работники железной дороги – люди нужные, и новая власть это понимает. Юзик слушал и кивал. Брал печенье и жевал, потому что лучше было молча кушать, чем отвечать явному врагу.

Но когда «разговоры» про работу закончились и, казалось бы, немцу больше нечего было говорить и спрашивать, он начал выкладывать бумаги. По одной, не торопясь… клал на стол перед Юзиком, давал посмотреть и убирал.

Первой легла ведомость смен. Знакомая для Юзика, ибо тот сам заполнял такие. Там всё было просто и однообразно: графы с фамилиями, разрядом, сменами и участками.

Второй бумагой был рапорт о простое. Третьей бумагой был список путейцев, допущенных к ночным работам. Четвёртой – перечень инструментов, выданных со склада.

Юзик смотрел и молчал. Бумаги были настоящие, деповские, и в них не было ничего, чего он не знал. Он держался, потому что бояться было пока нечего: бумага – не пистолет. А что от него хотел враг, он просто не понимал.

Но потом человек положил на стол часы. Они были карманными, на цепочке: латунный корпус, потёртый, с одной вмятиной на крышке. И самое паршивое было то, что Юзик узнал их. Такие часы носил Бронислав, третий путеец из первой смены. Бронислав вынимал их дважды за ночь: первый раз – перед обходом, второй – после. Проверял время у стрелочного перевода, где ручных часов не полагалось, а время знать надо.

– Узнаёшь? – человек щёлкнул крышкой часов и повернул вмятину к свету. – Скажи мне, Барташ, ты же раньше их видел?

– Нет. – Юзик прижал ладони к коленям, а сердце у самого аж в пятки ушло.

Человеку это не понравилось. Он раздражённо качнул головой и облизал губы, не сводя взгляда с Юзика. Затем ухмыльнулся одной стороной лица и еле слышно добавил:

– Это часы твоего товарища, Бронислава. Третьего путейца. Ты ведь знаешь, где он сейчас?

А Юзик ведь знал! Бронислава забрали вчера днём на проверку документов, только Бронислав не вернулся после этого… никто ничего не знал о его судьбе, но предположений было много.

– Не знаю. – Юзик сжал колени ладонями.

Человек не настаивал. Убрал часы и достал другую бумагу. Развернул, разгладил на столе и положил перед Юзиком.

Там был список из тринадцати строк, с пометками: возраст, адрес, родство. Юзик читал знакомые фамилии, видел адреса и понимал, о ком речь… Петрович – первый путеец, Богатырёв – второй, Бронислав – третий. Жена Петровича и их двое детей. Мать Богатырёва, сестра. Свояк Бронислава, жена свояка, малец…

Но среди них были ещё две, которых он не ожидал увидеть: его мать и его сестра.

Юзик поднял глаза на человека в плаще.

– Вижу, что мне удалось освежить тебе память. – Человек провёл ногтем по двенадцатой строке. – Понимаешь, в чём дело, Барташ… три дома в Гродно, в которых жили семьи твоих друзей, опустели в одну ночь. Среди ушедших – двое твоих родных…

– Я не…

– Подожди, – улыбка на лице «человека» стала ещё шире, но он всё так же улыбался только одной стороной. – Подумай перед тем, как ответить. И услышь меня, – он наклонил голову набок. – Мы знаем, в какую ночь они пропали. Мы знаем, чьи они родственники, и мы лишь хотим узнать, куда они ушли. Всё, нам больше ничего не нужно.

Юзик молчал. Он смотрел на фамилию матери и думал, что вот так, значит, и бывает: тебя не бьют, не пытают, не кричат. Тебе просто показывают список, в котором твоя мать – двенадцатая строка, и всё.

– Третьего путейца мы уже взяли, – продолжил человек. – Он даёт показания, но, к сожалению, знает он немного. Он не знает, кто увёл твоих людей… А ты явно знаешь, Юзик. – Имя он выговорил хуже, чем фамилию до этого. – А ты знаешь, кто это сделал, потому что всё видел. Всё!

– Кого? Кого я видел⁈ – голос Юзика дрогнул.

– Женщину, которая увела их из города, проводницу.

Юзик молчал. Человек подождал, потом наклонился ближе.

– Ты не предашь их, понимаешь? Я хочу, чтобы ты спас свою маму и свою сестру…

– Они…

– Ты не подумай обо мне ничего плохого. Я не солдат. В этом списке – те, кого расстреляют. – Он откинулся на стуле. – Но я могу убрать оттуда фамилии твоих родственников. Понимаешь? Они вообще не должны были быть в нём.

– Но… они там…

– Они в нём потому, что живут в одном дворе с теми, кто ушёл. Мы уберём их фамилии, я даю тебе своё слово! Прямо сейчас! Мне несложно! Но мне нужно имя проводника, или приметы, или направление, куда она увела людей.

Он достал карандаш и положил рядом со списком, остриём к Юзику.

– Подумай.

Юзик взял карандаш. В левой ладони ещё лежало надкусанное печенье, и теперь он крошил его большим пальцем, сам того не замечая. Крошки липли к потной коже, забивались под ногти. Карандаш он подержал над списком, потом положил поперёк двенадцатой и тринадцатой строк.

– Тёмный платок, – он сжал печенье, и оно хрустнуло в кулаке. – Повязан низко. Лет двадцать пять. Может, чуть меньше… Говор местный, только не городской. Деревенский.

Человек в плаще накрыл пальцем фамилию матери.

– Что‑нибудь ещё?

– Она букву «о» тянет, – Юзик разжал ладонь. На коже осталась жирная сладкая каша. – Словно из‑под Скиделя.

За дверью прошли двое. Один задел сапогом косяк; посыпалась известка. Юзик дёрнулся на звук и посмотрел на карандаш, лежавший поперёк двух фамилий.

– Направление? – человек повернул карандаш остриём к себе. – Дай мне направление, Юзик.

Тот провёл ладонью по штанине, оставив на сукне светлые крошки, и только тогда поднял глаза.

– Она повела людей огородами, на восток, к воде.

Человек заулыбался ещё шире, даже вторая половина лица растянулась в ухмылке, а затем он записал информацию на листок. После этого вычеркнул две фамилии из списка – мать и сестру Юзика – и положил перед ним вторую бумагу.

– Это свидетельство. – Он прижал бумагу двумя пальцами к столу. – Ты записан как свидетель. Сотрудничество добровольное. Если спросят… ну, скажи, что ты ничего не знаешь, ничего не подписывал. Эта бумага для нас, а не для тебя.

Он встал, застегнул плащ и вышел. Печь ещё топилась, печенье лежало на столе, и Юзик Барташ сидел один, смотрел на огонь и думал о том, что женщина в тёмном платке, которая ведёт девять душ за Чёрную топь, ещё не знает, что её теперь знает общий враг…

А за Чёрной топью, в это же самое утро, человек по имени Стас уводил от немецких кольев старого сапёра и шестнадцатилетнего пацана.

С гривы мы ушли по зарубкам Язэпа. Лай держался слева, за новой линией пикетов, и становился всё гуще: к первой собаке добавлялись голоса людей, бряцанье железа, короткие команды.