Блокнот Сидорова я к тому времени знал наизусть, но всё равно достал – руками думается лучше. Гена писал корявым почерком, зато писал всё подряд, и в этом было его главное достоинство.

Обходчик. Прошёл в час двадцать. Прошёл в час пятьдесят две.

– Тридцать две минуты, – сказал я вслух.

– Чего?

– Дважды обходчик прошёл с интервалом в тридцать две. Это ещё не расписание, и всех тридцати двух у тебя нет. Но есть момент, когда твои две минуты безопаснее всего: сразу после его прохода.

Старик поднял на меня глаза.

– Тебя не надо гнать. Тебя надо запускать вовремя. Гнать старика – последнее дело: гонишь – он роняет капсюль, а капсюль у нас один.

Фрол пожевал губами.

– А кто меня запустит?

– Архип. Он ляжет так, чтобы видеть обходчика от самой водокачки. Пройдёт мимо – Архип даёт знак, ты идёшь. Не увидишь знака – не идёшь вообще, хоть до утра лежи.

– А если тот вернётся раньше?

– Тогда ты лежишь и не дышишь, а решает кто‑то другой. Как у отвала.

Старик долго молчал, потом подобрал из мха проволоку и начал сматывать её обратно на палец – аккуратно, виток к витку.

– Я думал, ты меня гнать будешь, – сказал он.

– Я тебя гнать не могу. Ты у меня один.

– Вот и я про то, – буркнул Фрол и снова полез в свой макет.

Архип, который всё это время стоял у меня за плечом, сказал ровно одно слово:

– Лягу.

Больше от него и не требовалось.

Утро выдалось серым и промозглым. Я сидел у входа в свою землянку, укутавшись в телогрейку, и в третий раз считал по блокноту то, что уже сосчитал. Голова побаливала, но жара не было, и это я записывал себе в прибыль.

Петька дёрнул сигнальную верёвку: три коротких, пауза, один. Идёт человек. Один.

И вот тут я увидел то, ради чего гонял их всю ночь.

Зыков не суетился. Махнул рукой – и охранение легло на подступах, без окриков. Тарасов ушёл за толстую сосну и выставил ствол на тропу. Фрол сгрёб своё имущество в мешок и утёк вглубь острова, к схрону. Никто не спросил у меня ни слова.

А лазарет встал.

Даша с Костей вытащили волокушу, начали перекладывать бойца с простреленной ногой – и он зашипел, и рана открылась. Даша бросила ремни и полезла подбивать повязку. Правильно полезла: кровь на переходе – это потом мокрая шинель, холод и смерть. Только пока она это делала, волокуша стояла, Костя стоял, и второй санитар тоже стоял.

Две минуты. Ровно те две минуты, которых у нас не будет.

«Если бы сейчас пришли не свои – мы бы их встретили. Часть положили бы. А потом кончились бы патроны, и всё, что мы тут строили, кончилось бы вместе с ними».

Пришла своя – Ганна. Зыков окликнул её из‑за дерева и отзыв взял полностью, до последнего слова, хоть и узнал по голосу.

Ганна вышла на поляну, и по лицу я понял, что новостей две и вторая хуже первой.

– Замошье примет, – сказала она с ходу. – Восьмерых. За соль и за то, что я поручусь своим именем. Веду сама, двое суток на всё. Значит, в вашу ночь меня здесь не будет.

– Знаю, – сказал я. – Что второе?

Она вытерла рот рукой.

– Немцы на дорогах. С самого утра. Не патруль – группами, по трое‑четверо, и при них местные. Хуторян опрашивают: где брод, где гать, где летом скот гоняли. – Она помолчала. – И верёвки у них. С узлами. И шесты.

Я сидел и складывал.

Верёвка с узлами и шест. Дорогу так не мерят – дорогу мерят колесом да глазом. Так мерят брод. Глубину, дно, где держит, а где нет.

А жерди я видел сам, из‑под штабеля шпал, – длинные, ровные, которыми кладут настил по топи. Их выгружали у рампы вместе с лодками.

Значит, они не собираются упираться в болото и разводить руками. Они собираются его промерить, положить настил и войти. И входить будут не по дорогам, где мы их ждём, а по таким же ниткам, как наши, где их, по нашему разумению, быть не должно.

– И лесников таскают, – добавила Ганна. – Двоих увезли. Третий сам пошёл.

Тарасов, стоявший рядом с Зыковым, не выдержал:

– Вот поэтому и бить надо сейчас!

– Уходить мы не успеваем, – сказал Зыков. – Я вчера ночью видел, как мы уходим.

Оба были правы, и от этого не легче ни на грамм.

– Хватит, – сказал я. – Спорить будем, когда у нас заведётся лишний час.

Дальше я говорил коротко, чтобы каждый унёс своё.

– Архип. Не завтра – сейчас. Мне надо знать, какие броды они меряют и ставят ли вехи. Ставят – считай и не трогай ни одной. Тронешь – они поймут, что тут кто‑то есть.

– Погляжу, – сказал Архип и ушёл в ельник раньше, чем я договорил остальное.

– Ганна. Восьмерых поведёшь только водой. На дороги не выходишь. Во дворы, что стоят у дороги, не заходишь – ни переночевать, ни к своим.

– Водой так водой, – сказала она. – Полдня лишних. Зато детей донесу.

– Зыков. Петьке передай: пусть считает не только людей и подводы. Колышки, вехи, зарубки – всё, что немец оставляет на земле. Что оставили, то и скажет, куда они пойдут.

Зыков кивнул и ничего не спросил.

– А теперь идём мерить, – сказал я. – С весом, по часам, по‑настоящему.

Пошли через час. С низкого неба сеял мелкий холодный дождь, ветер гнул верхушки сосен, вода в болоте поднялась на ладонь – то есть погода была ровно такая, какая будет в ночь, и это единственное, что играло за нас.

– Полный отход, – приказал я. – Все, кроме охранения. Волокуши, медицинское, продовольствие. По резервной нитке.

Шинелями я мешки набивать не дал. На волокуши легли живые: Кузьмин с простреленной ногой и двое из тех, кто свалился после переходов. Пусть им будет плохо сейчас, при мне, а не потом, при немцах.

Я шёл в хвосте и смотрел.

Мочажины обошёл по кочкам – сорок лишних шагов на каждую. Даша видела и ничего не сказала. Это было хуже, чем если бы сказала.

Первую мочажину прошли за шесть минут: волокуша просела, жерди ушли под воду, и носильщики встали по бедро, вытягивая её на кочки. Вторая пара сменила первую на сотне шагов, как учили, и через тридцать шагов запросила смены сама. Костя нёс два мешка и один потерял, потом нашёл. Даша шла рядом с Кузьминым и на каждом рывке прижимала ладонью повязку на бедре, чтобы не пошла кровь.

Зыков молчал и смотрел на часы.

Гряду мы взяли на двадцать восьмой минуте.

Люди валились в мокрый вереск. Кузьмин лежал с закрытыми глазами и дышал часто, мелко, как загнанная собака.

– Двадцать восемь, – сказал Зыков.

– Полверсты за двадцать восемь минут, – сказал я вслух, чтобы услышали все. – После сигнала дальнего секрета у нас будет не больше часа. Если повезёт. Сорок минут лазарет уже съел. Считайте сами.

Зыков подошёл, отряхивая грязь с сапог.

– Носильщиков не хватает, – сказал он. – Дай мне ещё девять – уложусь в пятнадцать.

Девять.

Ровно те девять, которых у меня не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Я стоял и додумывал то, от чего уходил всю ночь.

Три волокуши съедали двенадцать человек. Убери их – девять закроют недостачу. Трое останутся Зыкову в запас.

Вот и вся арифметика. Больше в ней ничего нет.

– Тяжёлых не выносим, – сказал я.

Стало очень тихо. Даже вереск перестал шуметь, хотя это, конечно, ветер стих.

Даша поднялась с колен.

– Нет, – сказала она.

– Даша…

– Ты мне при всех отдал лазарет. Непререкаемо. Своими руками отдал.

– Отдал, – сказал я. – И одно решение сейчас забираю обратно. Одно. Кого мы можем поднять и унести – это не медицина. Это арифметика. Я не умею растянуть двенадцать человек на двадцать одно место.

– А что тогда медицина? – тихо спросила она.

– Всё остальное. Что с ними делать, чем поить, как уложить, сколько они протянут. Это твоё, и это твоим останется.

Она смотрела на меня, и я видел, как она перебирает возражения – одно, второе, третье – и как каждое из них разбивается о двадцать восемь минут, которые она сама только что прошла ногами.