Самочувствие было куда лучше, чем неделю назад, но голова всё ещё порой раскалывалась, а кашлял я редко, зато сильно.

Два дня. Не найдут – Зыков уводит людей в болота, и половина лежачих там останется. Значит, найдут. Точка.

С базой определились на исходе вторых суток. Я в это время дремал у костерка, укрытый шинелью, в обнимку с Мурзиком. Мне снилось что‑то из прошлой жизни. Что именно – не помнил. Проснулся от того, что ко мне кто‑то подошёл и подёргал за плечо.

Я открыл глаза, растерянно посмотрел на грязную физиономию Архипа и нахмурился.

– Есть, – с улыбкой доложил он. – Есть куда уходить!

– Где? – Я аж вскочил. Кот недовольно зашипел и выскользнул из моей хватки. – Показывай.

– Тут сухой остров, между двумя заболоченными низинами. Он чем‑то напоминает старое место Фрола, но поинтереснее. Там есть родник, старая вырубка и выходы к просёлкам. И второй ход есть – гать притопленная, через рукав топи!

Я взбодрился, мотнул башкой и приказал:

– Веди!

Место, которое нашли мужики, и вправду годилось. Перебираться со временной стоянки начали в ту же ночь. Но переносили всё малыми партиями. Тарасов распределил людей на группы носильщиков. Шли по двум подготовленным ниткам, с участками воды, – чтобы не натоптать тропу и не оставить веер следов.

Сухой остров оказался именно тем, что нужно. Небольшая возвышенность, поросшая старыми соснами и густым кустарником. С трёх сторон – топь. С четвёртой – густой ельник, переходящий в вырубку. Второй выход – цепочка сухих кочек и притопленная гать через рукав топи. Её я сразу запретил топтать: резервная нитка – на чёрный день. Родник бил из‑под корней огромной старой сосны, вода была ледяная, прозрачная и, самое главное, её можно было пить.

Минусы, конечно же, были: место оказалось неудобным для доставки. Тащить сюда тяжести – продовольствие, стройматериалы – было адом, на самом‑то деле. Зато место было скрытым. Не неприступным, нет – таких мест не бывает. Просто прочёсывать его долго, грязно и дорого: машина не пройдёт, лошадь увязнет, а собака теряет след в воде – и берёт его снова там, где мы вылезли. Значит, выходы с острова – только по воде и по кочкам. Это правило я вбил всем в головы в первый же час.

Зыков и Фрол сразу принялись за дело. Они размечали дозорный круг, выставляли первые секреты на подступах к болотам. Ходили по периметру, хмурились, прикидывали сектора обстрела и намечали запасные позиции. Архип с Фролом, когда тот освободился, начали выбирать места под укрытия.

– Здесь землянку, – говорил Фрол, тыкнув пальцем в пологий склон. – Сток пойдёт в ложбинку!

– А здесь – склад, – говорил Архип. – Разнесём все постройки подальше, чтоб один взрыв всё не похоронил!

– И накатник в два бревна, сверху дёрн, – продолжал воодушевившийся Фрол. – Дёрн снимаем пластами заранее, им же и кроем. С воздуха никто не увидит!

Даша молча смотрела, как размечают лагерь, а потом тоже вмешалась. И первым делом потребовала сделать лазарет, а потом уже всё остальное.

– Я не поведу лежачих в сырую яму, – отрезала она, глядя на Фрола. – Сначала выройте и утеплите землянку! Костя один при них на временной стоянке сидит, и сидеть ему там, пока здесь не будет сухо.

– Ага, а ещё натаскайте лапника, – поддержал я её. – Чтобы было сухо и тепло.

Фрол и Архип, ясен хрен, сами за ветками не пошли. Зато помогали Ганна и добровольцы из людей Тарасова. Они таскали лапник, отводили воду канавками, стелили хвою. Костры – только малые, под пологом, и лишь когда дождь глушил дым. Даша работала наравне с мужиками, по колено в глине.

Я же не принимал никакого участия в строительстве. Силы хоть и были, но мне всё ещё надо было как следует отлежаться. Так что я проводил время с Мурзиком в самой высокой точке острова. Я сидел у входа в свою будущую землянку, укутанный в шинели, и смотрел, как строится база.

Люди выматывались от непривычной работы. Ругались, валились с ног, но работали. Иначе – смерть. Из Новиков мы приволокли себе лопаты и топоры, так что большая часть моего «населения» рубила деревья, таскала брёвна, копала землю.

Фрол ожил. Он гонял людей с отводными канавками, разносил постройки подальше друг от друга, следил, чтобы контуры крыш не ложились ровными линиями. Без него мы бы жили в шалашах.

На третий день база начала приобретать очертания. Готова по‑настоящему была одна землянка – лазарет. Самая сухая: дренажная канава, настил, широкий выход под носилки. Туда Даша и уложила своих лежачих. Две жилые ямы перекрыли начерно, в один накат. Склад – под навесом, укрытым лапником. Позиции Фрол только разметил: пока вместо амбразур – щели, и стройке этой конца ещё не видно. Зыков выставил дозорных на подступах к болотам, натянул сигнальные верёвки. Петя и Чук обустроили наблюдательный пункт на высокой сосне – ниже кроны, чтобы силуэт не читался; оттуда просматривалась просёлочная дорога.

Я же больше лежал, приходил в себя и строил планы. Ещё при разметке базы я отправил Сидорова с Архипом и Гринем – пацаном из тарасовских – к насыпи: смотреть, считать, не трогать.

Вернулись они к вечеру четвёртых суток на новом месте. Сидоров вышел к лагерю промокший, грязный и с очень мрачным выражением лица. Увидев меня у моей землянки, он молча достал из‑за пазухи блокнот и протянул мне.

– Что там? – спросил я, разворачивая мокрые листы.

– Немцы, – коротко ответил Сидоров. – Мы с Гринем и Архипом отлежались у самой насыпи.

– Незаметно, я полагаю?

– Именно, командир. Составы, время, охрану – всё посчитали. Дорогу мы и так знали. Новость в другом: у разъезда разгрузочный тупик, составы там ползут шагом. И караул меняется в одно и то же время, минута в минуту. – Он еле заметно улыбнулся. – Очень славное место… Глянь сам!

Я кивнул и начал читать. На первой странице блокнота корявым, но разборчивым почерком были записаны данные: время прохождения поездов, количество вагонов, тип грузов и знаки на платформах.

– Там разгружают по большей части боеприпасы, – продолжил Сидоров, присаживаясь на корточки. – И приезжает свежее мясо.

– В смысле?

– Ну, немцы. Мы увидели две роты, как минимум.

– Разговоры слушали? – спросил я. – Что говорят?

– Так Гринь и слушал, – усмехнулся Сидоров. – Он до войны при немцах‑колонистах батрачил: команды и бытовое понимает, говорить не говорит. Так что… по большей части они ворчали, что грязно тут и сыро. Но солдатам выдавали болотные жерди и верёвки, а у пакгауза Архип разглядел собак с проводниками. По отметкам на грузах и по разговорам выходит одно: готовят прочёс болотного района. Не облава по науке – ищут тех, кто рванул склад. Нас ищут, командир.

Я опустил блокнот. Картина прояснялась. Прочёс без дороги не живёт: патроны, еда, подкрепление – всё едет по одной нитке. Порвём нитку у разъезда – им придётся перегружать на машины. Это дни. Несколько дней, если повезёт – неделя. Про месяц можно только мечтать. Но и неделя, когда у тебя недостроенные землянки и лежачие, – это жизнь.

– Хорошо, – сказал я. – Это цель. Но по цели не бьют с голыми руками. Сначала – точные данные. И тыл, который выдержит ответ.

Сидоров кивнул, но задержал взгляд.

– Есть ещё кое‑что, – сказал он медленно. – На обратном пути Архип связался с местными лесниками.

– С кем с кем? – искренне удивился я.

– Ты понял, с кем. В общем, выяснял, что происходит в деревнях поблизости и… вот, короче, через одного рабочего, сочувствующего, мы вышли на человека на станции.

– Кого?

– Некий железнодорожник – Богатырёв.

– И что он хочет?

– Ищет связь с лесом. Осторожно ищет, через третьи руки. Готов передавать сведения о графиках движения, слабых местах охраны.

Я насторожился. Слишком уж занятно это звучало. И слишком нехорошо.

– Звучит заманчиво. Только давай по порядку, Гена. Кто заговорил первым – рабочий или вы?