«Живы… твою мать, они живы!»

Я попытался подняться с первого рывка, не смог, ухватился за косяк и всё‑таки встал. Потом заковылял на голос. Когда я подошёл, Тарасов уже что‑то говорил, и до меня донёсся только конец фразы:

– Рыжий, это я. Тарасов.

Луч света выхватил из мрака кучи битого кирпича, перевёрнутые носилки и фигуры людей, прижавшихся к дальней стене. На ящике сидел мужик с перебинтованной головой; из‑под бинта на правый глаз стекала тёмная полоса крови.

В одной руке он сжимал немецкую «колотушку», другой держал винтовку за ствол, как дубинку. Рядом суетился молодой боец, весь в грязных бинтах, – тот самый, что вызвался остаться с ранеными. Санитарную сумку он, видно, подобрал уже здесь.

А на полу, прямо на мокрой грязи, лежали остальные.

Я обвёл их взглядом и подсчитал. Из шести, которых Тарасов оставил здесь, двое уже не дышали – их прикрыли шинелями у стены. Ещё двоих после перевязки можно было поднять: не идти, а ковылять с поддержкой. Оставались двое тяжёлых – один на носилки, второй на спину. Четверо живых. Такая арифметика мне не нравилась, но другой уже не было.

– Командир… – одноглазый опустил руку с гранатой и положил её на ящик, а затем сделал то, чего никто не ожидал. Он закрыл лицо грязными ладонями и беззвучно зарыдал.

Тарасов опустился перед ними на колени.

– Тихо, тихо, мои хорошие… – говорил он. – Мы вернулись за вами…

Я сидел у дверного косяка и смотрел на всё это. Хотелось выть от собственного бессилия. Таскать я уже не мог – зато мог считать и распоряжаться. Архип и Тарасов вскрывали перевязочные пакеты, подтягивали сползшие бинты и ремнями укрепляли носилки. Кровь была повсюду – на стенах, на носилках, на руках санитара.

Мюллер застыл рядом. Взгляд ходил от почерневших бинтов к его собственным рукавам, будто он впервые увидел, что на нём надето. Когда санитар поднял окровавленную руку, немца передёрнуло.

– Man muss sie hier rausbringen, – прошептал он по‑немецки. – Их надо выводить. Русский… я знаю проход к медицинской кладовой. Там бинты и перевязочный ящик, Verbandkasten. Этим людям нужна помощь.

«Нихрена себе заявление…»

– Рыжий, – прохрипел я, откашлявшись. – Ты как? Идти сможешь?

Одноглазый поднял голову. Глаза лихорадочно блестели.

– Смогу, – он сплюнул на пол густую слюну.

– Тогда берёшь одного ходячего под руку. Второго поведёт немец. Архип с Тарасовым – носилки. Ты, – я кивнул санитару, – примотаешь последнего простынёй и понесёшь на спине. Других носилок нет. Меняться некому, поэтому груз сразу распределяем так, чтобы никто не свалился на первом повороте.

Люди зашевелились. Я перевёл дыхание и добавил:

– Оружие и патроны возьмём на обратном пути, в складском зале. Только сколько унесём без остановки. Винтовочные, семь девяносто два, и девятимиллиметровые к МП‑40. Вещмешки не перегружать: кто начнёт отставать – бросает боезапас без команды. Мюллер тоже понесёт.

Немец, услышав своё имя, только коротко кивнул. Сказать, что он не ждал такого, – ничего не сказать. Но спорить не стал.

Когда раненых подготовили к выходу, Архип с Тарасовым по одному вернулись в соседний складской зал и принесли оттуда картонные пачки с патронами. Я подозвал Мюллера и заставил показать, что ещё держат в этом крыле.

Опираясь на стену, я выбрался вместе с ним из дальней комнаты обратно к складу. Именно здесь, перед заваленным проходом, немцы успели поставить патронные штабели. В дальнем углу стояли открытые ящики с гранатами и минами, а сбоку – короб с подрывным имуществом. На одном из ящиков лежал кобурный пистолет; я проверил магазин и сунул оружие за пояс. Только тогда стало ясно: склад можно вывести из строя изнутри.

Оставлять всё это немцам было нельзя – они этим же и будут убивать наших. Но и рвануть сейчас означало похоронить и себя, и раненых, и завалить единственный выход. Значит, склад должен перестать существовать – но после того, как мы уйдём.

– Архип, дай мне одну колотушку. И размотай жилу из телефонного кабеля.

Старик принёс немецкую M‑24 с длинной деревянной рукоятью и моток кабеля.

Я сел, привалившись к патронному ящику. Пальцы дрожали так, что колпачок на конце рукояти поддался не сразу. Под ним показался фарфоровый шарик вытяжного шнура. Дёрнешь – запустится тёрочный воспламенитель, и через четыре‑пять секунд сработает детонатор. Мало. Слишком мало, чтобы уйти самому. Значит, дёргать должен кто‑то другой – уже без нас.

Гранату я уложил в открытый ящик с немецкими гранатами и намертво примотал к внутренней распорке, чтобы её саму не сдвинуло. К фарфоровому шарику привязал тонкую жилу, выдернутую из кабеля. Второй конец пока оставил свободным – цеплять его к двери было рано: наши ещё не вышли.

– Командир, – Тарасов присел рядом, глядя на мои руки. – Ты что затеял?

– Растяжку, – я кивнул на дверь. – Второй конец пойдёт на створку. Распахнут дверь до конца – жила выберет слабину и выдернет шнур. Через несколько секунд граната рванёт в открытом ящике. Дальше как повезёт: либо подхватит соседние гранаты и мины, либо просто устроит пожар. На весь склад я бы не рассчитывал, но встречу им испортит крепко.

– А если сунутся раньше?

– Сунутся, когда хватятся караула или придёт смена, – не важно. Нас к тому времени тут быть не должно.

Мюллер, наблюдавший за мной из угла, побледнел ещё сильнее. Он понял, что эта штука убьёт того, кто первым распахнёт дверь.

– Всё, – я опёрся на ящик. – Возвращаемся к людям и выводим.

В дальней комнате раненых подняли. Одноглазый подхватил ходячего под руку, немец – второго. Тарасов с Архипом взялись за носилки, санитар примотал последнего простынёй и взвалил на спину. Двинулись к пролому.

Я повернулся к Мюллеру.

– Du hast gesagt, du hast zu hoch geschossen und nicht verraten, wohin wir gegangen sind, – сказал я по‑немецки. – Ты сам это сказал.

– Ja.

– А про тех, кто оставался в первом подвале, знал?

– Nein, – он торопливо замотал головой. – Нет. Но их… тех, кто там был… убили при проверке. Прости, русский. Я ничего не мог сделать. Я не знал, что там ещё кто‑то есть.

Десять человек, может, больше. Те, кого отрезало от нас у чёрного хода. Ещё одна группа, которую я вывел почти до самой двери. Считать мёртвых было некогда. От этого они не становились менее мёртвыми.

Тарасова прорвало. Он шагнул к немцу и с размаху ударил рукоятью пистолета в лицо. Мюллер отшатнулся к стене, рассёк губу и закрылся руками. Капитан занёс руку снова.

– Остановись! – я успел перехватить его за локоть. Меня шатало, но я повис на его рукаве. – Тарасов! Очнись! Он нам нужен живым. Живым, понял⁈

Капитан с ненавистью смотрел на немца, прижимавшего ладонь к окровавленному рту. Потом сжал челюсти, медленно опустил пистолет и отступил.

– Мюллер, в строй, – я сглотнул металлический привкус. – И двигаемся. Живее!

Пока люди выбирались из дальней комнаты, Архип проверил её ещё раз – своих там не осталось. Затем вся колонна прошла через складской зал к пролому. Когда последний раненый миновал дверь, я выбрал слабину и закрепил жилу на внутренней скобе. Створку оставили прикрытой, но замок не навешивали: теперь она держала шнур. Распахни её кто до упора – и всё.

Я привалился к стене, переводя дух, и заковылял следом.

Мы потянулись обратно по коридору. Медленно – носилки цеплялись за кирпичную кладку, раненые стонали при каждом толчке. Мюллера я вести приказал рядом, не связывая.

– Bleib neben mir. Und keine Dummheiten. Sonst… – сказал я ему по‑немецки.

– Ich verstehe alles, – выдавил он, промокая рукавом разбитую губу. – Я всё понимаю.

Мы прошли, казалось, всего ничего – половину пути, – когда впереди, наверху, что‑то изменилось.

Сначала – топот множества сапог. Звук хорошо шёл по перекрытиям, и вскоре мы различили голоса и свист. Потом – крик:

– Der Wachposten ist gefesselt! Караульный связан!

«Значит, нашли того, между бочками».