Когда я влетел во двор, то сразу понял: что-то здесь не так. Нет, дом был целым, соседский уже догорел, новых прилётов не было, но вот калитка была распахнута настежь. А я прекрасно помнил, как дед её запирал!

Но сейчас она висела на одной петле, словно её с ноги выбивали.

«Твою же мать…»

Мой план забрать ружьё медленно таял… но ещё же не всё потеряно? Кто додумается рыскать в полу сарая?

Понимая, что я зря паникую, медленно направился на территорию дома. Вскоре осторожно подошёл к крыльцу. А там на досках чётко отпечатались чьи-то следы. Они были большими, грязными, размер обуви был гораздо больше, чем у меня или у деда.

Дверь в дом была приоткрыта. Я заглянул внутрь — бардак: шкаф распахнут, вещи свалены на пол, стул опрокинут. На столе следы пальцев, испачканных чем-то тёмным.

«Мародёры, — пришла догадка. — Деньги, еда… искали, сволочи, чем поживиться…»

Но меня сейчас больше волновал не дом, а сарай.

Я бесшумно выскользнул обратно во двор и прижался к стене. Из сарая доносился шум. Кто-то сопел, хрюкал, как кабан в поисках желудей. И периодически матерился. Глухо так, вполголоса.

— Куда ж ты, старый чёрт… — бубнил голос. — Знал ведь, куда прятать. У, тварь…

Голос был знакомый, хотя я слышал его впервые.

Память Станислава мгновенно выдала «информацию». Дядька Гриша. Сосед с параллельной улицы. Пьяница, бабник и редкостный урод. Работал грузчиком на рынке, а когда напивался, мог обворовать кого угодно. Дед его терпеть не мог. И Гриша деда ненавидел, потому что дед как-то при всех отвесил ему пинка, когда тот пытался своровать дрова из нашей поленницы.

Он видел, как мы возвращались во двор. Как дед прятал ружьё. Как уходили.

Я скрипнул зубами. Времени не было. Шагнул к сараю, замедлился, поглядывая на дверь, и…

— Эй, ты, — громко сказал я.

Шум и ругань мгновенно стихли.

— Выходи, — продолжил я. — Медленно.

Через секунд двадцать в дверном проёме появилось красное потное лицо с опухшими глазами и трёхдневной щетиной. Память тут же «подтвердила»: да, это тот самый Григорий. Причём изрядно пьяный. Мозг Станислава прекрасно помнил этот «видон». Мужик, в свою очередь, прищурился, всматриваясь в меня, и вдруг расплылся в пьяной ухмылке:

— О! Стасик! — он даже обрадовался. — Живой, значит? А я думал, вы уж в эшелонах… Слышь, малой, а где ваш дед? И мелкая эта, как её… Зоська?

— Уехали, — я смотрел на его руки.

Они были пусты. Ружьё он, видимо, не нашёл, да к тому же был сильно выпивший. Даже несмотря на то, что у нас разные весовые категории, у меня больше шансов свернуть ему шею. Только из-за того, что я трезв, а ему явно хреновенько. Но сразу бычить я не стал.

— Уехали… — он хмыкнул и шагнул ко мне. — Ну и ладненько. Ну и славненько. Хата пустая, значит. Добро бесхозное.

— Это не твоё, Григорий.

— Не моё? — он заржал. — Стаська, ты чё, дурак? Сейчас тут всё ничьё! Немец идёт! День или два — и тут будут фрицы. Им твоё барахло по барабану, а мне жить надо. Своих кормить. У меня баба и трое мелких! Слышишь⁈

«Балабол, ты ищешь, чем поживиться, чтобы жопу свою спасти. Плевал ты на детей и свою женщину».

— У тебя есть работа, — я не сдвинулся с места. — А это — чужое.

— Какая работа⁈ — он сплюнул на землю. — Рынок разбомбили! Склады горят! Всё, Стаська, кончилась ваша советская власть. Теперь каждый сам за себя! Ты лучше беги, пока цел! Мальчишка ещё, успеешь в кустах отсидеться. А это… — он махнул рукой в сторону сарая, — мне нужнее.

Он развернулся, чтобы вернуться в сарай. И тут я увидел. У балки в сарае стояла дедова берданка. А рядом с ней — плотный свёрток с патронами. Гриша нашёл тайник.

Во мне вспыхнула холодная, расчётливая ярость. Без ружья я не выберусь из города. Если этот урод уйдёт с берданкой, я останусь с голыми руками. А без ружья я — мертвец.

— Верни ружьё, Гриша, — сказал я твёрже.

Он обернулся. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на меня, на мою худую фигуру, и в его глазах зажёгся злой огонёк.

— А то что? — он чуть нагнулся и взял берданку. — Ты мне, Стаська, не указ. Не вояка ты и не боец. Что ты мне сделаешь?

— Верни ружьё, Гриша, — повторил я.

— Вали отсюда, пока я добрый, — прорычал он, направляя ствол мне в грудь. — Иначе пристрелю, как собаку. Мне терять нечего.

Моё тело, тело девятнадцатилетнего Станислава, задрожало. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!» Но разум… разум говорил со мной иначе!

Я видел всё! Дрожь в его руках, то, как он потел! Он стоит близко, ведёт себя ой как неуверенно! Он пьян! Он боится!

Но всё равно вполне себе может пальнуть. Тут ситуацию нужно решать иначе, хитрее… нужно пользоваться тем, что между нами очень маленькое расстояние.

Я опустил глаза, делая вид, что сдаюсь.

— Ладно, — пробормотал я. — Ладно, Гриша… ты прав. Я уйду.

Он расслабился. Ухмыльнулся. Опустил ствол на сантиметров пять-десять и мотнул головой, проговаривая:

— Вот и умничка…

Рука сама нырнула вниз. Пальцы впились в землю у порога, и я швырнул эту грязь ему прямо в рожу.

Гришка дёрнулся, зажмурился, инстинктивно мотнул башкой, но я получил то, что хотел! Он отвлёкся! И через мгновение я полетел на него!

Влетел ему в грудину всем своим весом. Плечом под дых!

Результат был приятным! Он очень тяжело крякнул, даже булькнул, как мне показалось! Берданку он отпустил, а сам бахнулся на землю. Ну, и я, собственно говоря, оказался на нём.

— Сучонок! — взвыл мародёр, и его грязные лапищи потянулись к моему горлу.

Ударить кулаком не было возможности, и я просто боднул его. Лбом прямо в переносицу. Со всей дури. Гадко хрустнуло, и тут же горячо брызнуло мне на лицо. Он заорал, хватка ослабла. Я вывернулся, съездил ему локтем под дых — он аж сжался и захрипел.

И тут краем глаза успел заметить: здоровенная его ручища шарит по земле. Я вскочил на ноги и поднял ногу, чтобы пяткой ударить в дыхалку, но не успел.

Он лягнулся, попал мне в бок. Было, конечно, больно, но терпимо.

И тут раздался выстрел.

Грохот был такой… что временно оглушило. В тесном пространстве он прозвучал как пушечный залп. Мы аж оба замерли. Каким-то макаром этот урод дотянулся и дёрнул спусковой крючок.

«Какого хрена ты берданку зарядил?»

Но ответ на этот вопрос мне был уже не нужен. Ибо пришло осознание: выстрел могли услышать. Кто угодно — от соседей до немцев, если они уже здесь. И времени не осталось, пора заканчивать.

Я моментально оказался рядом, ударил ногой в грудь, присел, схватил его за чёлку и с силой ударил затылком о землю. Раз. Ещё раз. Ещё и ещё… бил до тех пор, пока он не обмяк.

После тяжело поднялся. Адреналин, заполнивший молодое тело, никак не хотел меня отпускать. Ноги дрожали. Руки дрожали… но зато боли не было. Попытался успокоиться, разглядывая этого урода.

К слову, он был живой. Тяжело дышал, конечно, но был жив, не поднимался.

И что дальше? Убить?

Эта мысль пронеслась в голове и тут же исчезла. Я не палач. И даже здесь и сейчас я не стану его убивать. Он мусор, скотина, но не враг. Не фашист.

Я наклонился, пошарил в карманах его штанов. Вытащил нож. Обычный, кухонный, с костяной ручкой. Отложил в сторону: пригодится. Потом проверил пульс на шее. Бьётся. Сильно.

Перевернул его набок. Чтобы язык не запал, и он не захлебнулся собственной кровью из разбитого носа. Автоматическое движение, отработанное до рефлекса на уроках ОБЖ. Как укладывать бесчувственного.

— Счастливо оставаться, Гриша, — прохрипел я.

Поднял берданку, забрал свёрток с патронами, засунул его за пазуху и вдруг услышал шипение.

Дёрнулся, не сразу различив сам звук, машинально отметил, что ружьё-то у меня однозарядное, и, чтобы зарядить патрон в патронник, нужно проделать несколько движений. Если в сарае враг…

Фух… я просто переволновался.

В проёме сарая стоял взъерошенный Мурзик.

— Ну что, хвостатый, — я вытер кровь с разбитого кулака. — Погнали.