— Это сработает? — деловито уточнила она.

— Если ты всё сделаешь правильно. У шаманов нет такого?

Она пожала плечами.

— Он ведь всё-таки учил тебя немного. Верно?

Она пожала плечами снова.

Наверное, её мама прокляла бы меня ещё раз. Я бы и сама, пожалуй, назначила себе духовное наказание. Это низко, в конце концов; как служительница, я должна приносить душам равновесие и покой, а не рушить их дальше. Тем более отвратительно ранить того, кто тебе доверился.

Ноги не очень меня слушались, а Соня, как назло, смотрела мне в спину. Я глубоко вдохнула и достала из ящика маску.

Тёплое дерево, помнящее прикосновение доброго человека; ни гостя, ни магии, только едва заметное свечение нарисованных глаз. Просто маска. Ничего особенного.

— Я научу тебя тому, чему ты захочешь, — медленно сказала я. — А ты… что ты знаешь об этом?

Соня нахмурилась. Наверное, она тоже понимала, что сама идея обмена одного знания на другое противна служению. Звериная морда стукнула о стол, я села и спрятала лицо в ладонях.

— Это очень важно, — глухо сказала я.

— Сай-я-линь. — Я подняла на неё взгляд. Соня смотрела на маску хмуро. Она не выглядела ни задетой, ни даже удивлённой, и в её голосе звучало недоумение. — Это лик Сай-я-линя. Он хэла… э-э-э… предок? Прародитель? Несмертный царь ша-о. Леса. Царь леса.

Хаос красок на маске по-прежнему не был ни на что похож, но то, что говорила Соня, звучало созвучно разговорам о природных духах. Инквизиторы говорили о духах, но духи… то, что я чувствовала, было гостем категории «м». Слишком сильным и слишком реальным для природного духа.

— Вы ему поклоняетесь?

— Кому?!

— Сай-я-линю. Он как… бог? Для вейцев.

На лице Сони отражалась глубокая работа мысли. Кажется, я сказала что-то глубоко абсурдное.

— Дядя иногда бывал его голосом, — наконец сформулировала она.

— Он был одержим Сай-я-линем?

Судя по тому, как сползлись Сонины брови, в этот раз я сказала что-то ещё более бессмысленное. Но ни это, ни саму природу «царя леса» мы не успели обсудить — потому что в мою дверь с силой постучали.

🜛🜛🜛

Это был плохой стук. Такой, что моя воля потянулась к серебру, но всё моё серебро утекло в землю и стало рыбьей чешуёй.

Стучали громко, с напором, и огонёк души на крыльце горел злой решимостью. Так могла бы выглядеть в эфире я сама, когда велела ломать дверь в квартиру одержимого.

Огонёк был один. Или же все остальные мне не позволили различить в эфире.

Моё горло само догадалось крикнуть что-то про «сейчас-сейчас», а взгляд метался по кухне. Я подтянула к себе сковородку и смяла её руками. Чугун — не серебро; он отзывается труднее, он тяжёл и неподатлив. Но меня учили. Меня учили хорошо. И в моих руках сковородка станет металлическими ручьями-змейками, обовьёт ими мои руки и укусит каждого, кто попробует войти в мой дом с дурными намерениями.

К бесам их всех.

Я — не — сумасшедшая!

— В окно вылезешь? — мрачно спросила я Соню.

Девочка моргнула, как сова. Она восхищённо пялилась на чугунные браслеты на моих запястьях.

— А надо?

— Надо.

— Ладно…

Послушание — одно из лучших качеств для ученика. В будущих служителях также ценятся пытливость ума и желание ставить под вопрос всякую мысль, что притворяется абсолютной правдой, но в тот момент я была рада, что Соня не стала демонстрировать мне это своё качество.

Она схватила свою ужасную жёсткую шубу и взяла за языки сапоги. Я аккуратно разбила зеркало и высыпала осколки в чайник. Она с трудом открыла узкую створку на кухне — единственное моё окно, не законопаченное намертво, — я гремела ключами в замке, якобы торопясь открыть дверь и не попадая в резьбу. Соня кое-как вывалилась в высокий сугроб, а я потянулась к силе.

Я сошла со ступеней, и во мне больше не было прежнего могущества. Душа моя — «в штопках» и вся поизносилась. Но если эти люди думают, что смогут сделать из меня идиотку, которая испугалась всего-то духа какого-то бревна, им стоит подумать ещё раз.

Я распахнула так резко, что человек за ней отшатнулся и чуть не упал на пол. Это была женщина, и она действительно была одна.

Она всплеснула руками:

— Наталья Алексеевна!

И бухнулась на колени.

🜛🜛🜛

— Наталья Алексеевна, — она попыталась ухватить меня за руки, а я отшатнулась так, что чуть не упала, запнувшись о порог. — Наталья Алексеевна, милая…

Я неловко откашлялась.

— Встаньте, пожалуйста.

— Наталья Алексеевна…

— Встаньте, я вас очень прошу.

— Наталья Алексеевна…

— Да вашу ж мать!

Я вздёрнула её силой за подмышки куртки и держала так, пока не убедилась, что она всё-таки держится на ногах.

— Сядьте, — велела я ей минуту спустя. Чугун тёк по моим рукам, капал на пол с дребезжанием и рассыпался горячей дробью, оставляя чёрные пятна на досках. — Вы вообще кто?

— М-марина, — сказала женщина. У неё дрожали губы. — Н-назарова. Марина Назарова. Я… я Славы мама.

— Какого ещё Славы?

Тогда она начала рыдать.

Я служительница, инквизитор, от моей руки умирали существа, в которых их родные всё ещё видели людей, — я наблюдала в своей жизни много горя и много слёз. Может быть, моё сердце очерствело, сделалось холодным и каменным. Может быть, меня безвозвратно изменила магия. Так или иначе, я не сохранила в своей душе достаточно света для того, чтобы хотя бы подать этой женщине платок.

Я просто стояла, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к откосу двери. Пальцы играли со змейками чугуна, рыбы плескали плавниками в воде у моих ног, десятки глаз моргали из углов прихожей.

Всем им было очень интересно. Мне — не было. У меня в чайнике кружили осколки зеркала, готовые откликнуться на зов иллюзиями, и больше всего я хотела, чтобы эта женщина просто ушла прочь и забрала из моего дома свои сопли и истерику.

Но я всё равно ждала, пока её речь станет хотя бы в общих чертах членораздельной.

— Он один у меня, — сказала Марина, вытирая лицо рукавом куртки. — Один, понимаете? Никого больше нет! Он хороший мальчик, он…

«Хорошему мальчику» Славке было только-только восемнадцать лет. Школу он закончил в прошлом году, осенью должен был уйти в армию, но подхватил пневмонию и ждал весеннего призыва. Хотел попасть на флот, а вообще-то любил географию, в сезон подрабатывал при кранах, помогал слесарю, и его очень хвалили, он работящий мальчик и рукастый, у него и девочка была, хорошая такая девочка, а если б дождалась, то потом, может, и внуки…

— Что случилось-то?

— Они его забра-а-али…

— Кто и куда?

Я поторопилась спросить: она опять зарыдала. Господи Боже.

— Они его забрали! Понимаете?! Они его заперли! В этом вы… вы… вытрезвителе! Сказали — ничего другого нет! И если не вытрезвитель, тогда в город, к у… у… уголовникам! Славку! Наталья Алексеевна, ему ведь только девятнадцать, он же этот обре-е-е-е-ез…

Здесь в моей голове что-то щёлкнуло. Вспугнутые рыбы ушли на глубину, а я отмерла и наконец-то предложила бедной женщине чаю.

Потом, правда, извинилась: в чайнике всё ещё плескались осколки зеркала. Пришлось налить Марине простой воды.

А история, которую она мне рассказала, оказалась проста — но странно цеплялась углами за мою собственную.

Пятнадцатого января около восемнадцати часов фельдшерская машина уехала в направлении города, участковый Сергей Владимирович, неловко помявшись и для храбрости приложившись к фляжке, опечатал калитку участка, а потом, выругавшись, помог мужикам перелезть через забор и отправил их прочь. Долбанутая инквизиторша — то есть я, — бродила по границе леса, и воздух вокруг неё дрожал и плыл, по снегу плясали цветные пятна, а следы в сугробах затягивались сами собой. Она — то есть я, — казалась привидением. Возможно, привидением, предсказывающим смерть. Так что Сергей Владимирович предусмотрительно наблюдал за мной из-за забора (как будто забор мог бы ему помочь, если бы я захотела что-то ему сделать!), и Славку он там же с силой умыл снегом и сдал матери из рук в руки, предварительно конфисковав обрез.