Соня с интересом вглядывалась в порезы. Один, самый длинный, я успокоила через эфир.

— Твоя мама не зря злится, — негромко сказала я, выплёскивая помутневший чай и заваривая свежий. — Стреляла не я, но здесь есть моя ответственность. Не думаю, что тебя должна учить именно я.

— Некому больше! Вера Павловна знает кучу умных слов, да. Но она почти ничего не чувствует! А в Ерше преподаёт только Воробьёв, ему за восемьдесят. Он за полтора часа не смог запомнить, как меня зовут.

— Ты могла бы поехать в Силинск. Тебя наверняка примут в школу-пансион при Ложе.

— Мама не отпустит.

— Тебе нужно учиться. Уверена, она тоже это понимает.

Соня закатила глаза и помотала головой. Я вспомнила свой визит в дом Черных, стиснула зубы и предложила:

— Я могу поговорить с другими служителями в Ерше.

— Ха!

— Что — «ха»?

— И они вас послушают? Да они вас ненавидят!

— С чего ты это взяла?

— Все знают.

— Предположим. Это не имеет никакого значения. Я могу обратиться в Ложу с просьбой, и мне не могут отказать без веских причин.

— Вот уж спасибо большое… они всё равно меня не возьмут. Я же не… ну… вы понимаете.

— Невоцерковленная?

В эфире нить, связывающая Соню с церковью Дивноводного, была совсем тонкой. Конечно, обычно в Ложах предпочитают других учеников, но это нельзя назвать обязательным требованием.

Но, откровенно говоря, я не хотела отправлять Соню в Ёрш, и даже не потому, что не хотела ни о чём просить этих людей. Моё доверие к коллегам из Ложи сейчас покоилось где-то в самой глубине дивных местных вод.

— А другие шаманы?

— В циме нет других шаманов, — глухо сказала Соня.

Я медленно кивнула. Я ничего не понимала в шаманизме. В Ордене не уделяли особого внимания иноверным культам — я знала разве что некоторые даты праздников, в которые мы особенно пристально наблюдали за эфиром. Но всё-таки если существуют шаманы, их шаманские дела должны иметь у народа свой вес. Если у вейцев не осталось шамана…

Я не знала, что это значит. Но догадывалась, что ничего хорошего.

Впрочем, моя ли эта проблема? Может быть, шаманы как-нибудь самозарождаются в лесу, или их назначают на общем собрании, или там, я не знаю, кидают с вершины кедра бубен, кто поймал — тот и шаман. И силу этому шаману даёт какое-нибудь ритуальное братание с гостем. Откуда мне знать; это не моя вера.

Соня мрачно грызла печенье. Её близкий человек умер сегодня утром. Умер из-за меня, и её мать прокляла меня каким-то вейским проклятием. Но она всё равно пришла, пусть и с осколком зеркала в кармане.

Глупое, глупое моё сердце!

— Хорошо, — сказала я, когда пауза затянулась. — Чему ты хочешь научиться?

— Я слышу вещи, — неохотно призналась девочка. — Но плохо понимаю, что они значат.

— Например, какие?

— Плеск воды… — она говорила рассеянно, а у меня мурашки пробежали по загривку. — Свист ветра, шум леса. Звериные звуки. Копыта, лапы. Беличий лай. Птицы… как ягоды с куста падают. Как пропастает семечко. Как сопит ёж. Ещё люди… дышат, ходят, разговаривают. Без слов, то есть… я как будто не знаю слов, которые они произносят. А эмоции — как у зверей. Кто-то злится, кому-то скучно, кто-то болеет. Это ведь вы сказали Марфе Валерьевне поехать к врачу? Она теперь звучит по-другому.

— Мы называем это чувствованием. В школе мы учим, что вся наша реальность отражается в эфире… ты помнишь Урок об Игоре Мастере? С ритуалами в зеркалах?

— Он от них умер, — буркнула Соня.

Это один из любимейших детьми Уроков: он похож на страшилку, рассказанную у костра. Однажды Игорь исчез в своём зеркале. Его тело никогда не было найдено.

А ещё это просто хороший Урок, и я как-то вдруг успокоилась. Что бы там ни было, а в рассказах о магике всегда есть покой.

— Верно. Современное Тайное знание считает более правильным считать, что это наша реальность — отражение. Эфир велик, и в нём содержится бесконечность бесконечностей концептов и абстракций… Человеческое сознание не способно их постичь. Мы понимаем Вселенную так, как нам позволяют возможности физических тел. Вступая в Учение, мы освобождаем сознание от привычки видеть вещи глазами и считать увиденное настоящим. Мы смотрим сердцем и видим вещи иными, принимаем новое, более чистое понимание… в тебе живёт талант, и уже сейчас ты видишь и слышишь больше, чем считается обычным для физического тела. Теперь наша задача — научиться отличать услышанное от придуманного и того, что тебе показалось. Чаще мы учим начинающих смотреть, но с тобой мы можем начать с более простого для тебя модуса…

Соня кивнула и спряталась в чай. Она сидела сгорбившись, как воробушек на насесте, и только изредка бросала на меня острые взгляды от кружки. Окровавленный осколок зеркала лежал на краю стола, присыпанный крошкой от печенья.

Я говорила и говорила — о власти и силе, которую человек может черпать из своего сознания. Сперва мы учимся ощущать, потом — подменять одно ощущение другим. Воля служителя формирует эфир и тем помогает хаосу приблизиться к Плану.

Соня слушала меня молча, и я чувствовала, как с каждым моим словом её внимание уплывает всё дальше и дальше.

Потом она сказала устало:

— Я просто хочу, чтобы они перестали.

🜛🜛🜛

Я хотела бы сказать, что намерения мои были исключительно чисты, и двигало мной только желание помочь человеку в дни сомнений и тягости. Но честность перед самой собой есть одна из важнейших добродетелей служителя; помня об этом, я должна признать, что к работе с Соней я имела помимо прочего свой корыстный интерес.

Дело в том, что, к моему великому сожалению, вейские шаманы не пишут учебников. Наши студенческие экспедиции были больше увлечены описанием глагольной системы и резьбы по кости, но не посчитали нужным рассуждать об экзистенциальном. Ещё до праздников я попросила Лену посмотреть для меня что-нибудь в библиотеке, и она даже прислала мне пару университетских методичек, но я не почернула из них ничего осмысленного: злоключения мифического героя, поднявшегося по стволу кедра в мир духов, были вполне увлекательны, но ни на йоту не приблизили меня к вейским шаманским практикам.

Но я видела то, что видела. Маска, превращающая человека в могущественного гостя — или наоборот, — лежала в моём обувном ящике.

Единственный, кто мог бы объяснить, что она такое, был мёртв. У вейцев даже не было другого шамана. А на моей кухне сидела девочка, которую Уэмо научил провожать души — и кто знает, чему ещё?

Возможно, завтра в мою дверь постучится Тайная полиция. Было бы очень хорошо, если бы в этот момент я смогла ответить что-то кроме глупого мычания про «профилактические мероприятия». Если для этого мне придётся научить вейскую девочку вещам, которые мы обычно не показываем начинающим, я прощу себе этот грех.

— У тебя есть колокольчик?

— С собой?..

— Вообще. Дома. Любой.

— Я могу… взять у дяди. У него… есть.

— Хорошо. Держи, — я выдала ей карандаш и тетрадный лист. — Записывай. В идеале колокольчик должен быть золотым, потому что Солнце управляет золотом, но подойдёт латунь. Главное, не серебро. Из колокольчика нужно вынуть язычок, на него нанести знак Соли. Лучше выцарапать или выжечь, можно нарисовать, но так, чтобы не стёрся…

Я показала ей ещё несколько черт, более сложных: из них Соня могла бы узнать знак деления, символ милосердия и половину девятки, которые отправляли к концепту закрытой руки, погашенной лампы и запрета (и которые подростки, разумеется, ассоциировали с сексом). Она перерисывала старательно и точно, мне пришлось добавить лишь несколько точек и хвостов.

В Ордене стараются не закрывать чувствование, но развивать его, даже через беспокойство ученика; и всё же мы понимаем, что звуки, знакомые телу, громче тех, что слышит одна только душа. Если должным образом зачаровать колокольчик, он будет якорем, возвращающим из тонких слоёв. Тогда лес, который слышит Соня, станет тише.