Потом я заглянула в её глаза — и забрала себе её зрение.

Тогда мир вокруг меня вспыхнул. Цветные искры, прозрачные силуэты, текучее воздушное серебро, рыбы, птицы, травы, олень — смешливая человеческая девушка, старик в объёмной шапке с хвостом, пёс, снова рыбы, рыбы — пятна света, пузыри, круги, бензиновые узоры, застилающие собой мир, тишина, глубина, духи… души… духи…

— Тюнь, — шепнул мне ветер голосом старой шаманки. — Тюнь!

Я поднялась на ноги — или же мне показалось, что у меня всё ещё есть ноги и что я понимаю, где верх. Прикосновение чужой воли — меня придержал кто-то под локоть? Эфир волновался, и я не могла ничего, кроме как любоваться им с благоговейным восхищением.

Скрипел снег. Пахло кедрами, дымом и магикой. Я шагала навстречу духам, туда, где их становилось больше, пока не стала центром вечного надмирного водоворота, пока не стала оком бури.

— Я его вижу, — сказала я ровно.

Что-то во мне точно знало, кому я говорю это и зачем. Это что-то было мудрее меня: пока мой взгляд вцепился в прозрачно-серую душу, неотличимую внешне от всех других душ, рядом щёлкнули ножницы.

Я не могла этого видеть, но знала, что хрусткий шелест был рождён плотным чёрным пакетом. Мужчины вынули тело, и Соня сдавленно всхлипнула. Прогнулись кедровые ветви в центре круга, который я не могла осознать реальным, а Маше замахала руками на слишком смертных людей.

Потом она с чувством плюнула в лицо покойника — да и ушла, не оборачиваясь.

А я протянула ввысь руку, прикрыла наконец глаза и шепнула:

— Возвращайся.

🜛🜛🜛

— Ходит тут, — ворчливо сказал знакомый голос, — верещит, почём зря. Мёдом здесь намазано?! Как будто тебя звали!

Я дёрнулась так, что невидимая нить между мной и пойманной душой лопнула.

Искривлённое тело Уэмо так и лежало на кедровых ветвях неподвижно, а голос звучал сзади. Со стороны. Из-за края круга.

Из Диминого рта.

— Ты позвала, — надменно сказал… он. — Я пришёл. Чего надо?

Я знала Диму до последней родинки и чёрточки, я сроднилась с ним, я выучила наизусть, как Постулат, каждую морщинку-смешинку на любимом лице. Мои руки запомнили очертания мягкой бороды, мой нос ни с чем не перепутает родной запах с извечной примесью чего-то медицинского.

Сейчас всё это были неправильными, не таким, как прежде.

— Осторожно, — вырвалось у меня. Казалось, что эти неправильные движения могут порвать непривычные к ним мышцы, покалечить противоестественной магией хрупкое человеческое тело. — Пожалуйста… почему не… зачем?!

Он бросил взгляд на труп. Этот Не-Дима стал будто бы выше, странно развернул плечи, сложил рот в чужую неестественную улыбку; ступил в расчищенный от снега каменный круг, присел на корточки у тела. Поморщился, собрал снега, принялся вытирать лицо. Кожа мертвеца тянулась и мялась, как слишком тонкая обивка на кресле.

Мне не было так страшно, когда моё собственное тело было занято духом. Я ведь инквизитор, меня учили, меня готовили к самым разным проявлениям эфира; моё тело многократно впитывало магику, оно устроено иначе, я провела несколько часов в купели — и даже не кашлянула после этого. А Дима…

Он человек ведь. Человек! Что бывает с людьми после такого?!

— Старая сука, — сказал Не-Дима безо всякого выражения и отшвырнул в сторону снег, которым он стирал плевок с мёртвого лица. — Эй! Как там тебя! Ты, ты, со стрелялкой. Есть тряпка какая? Меня бы прикрыть. Смущаете ребёнка.

— Чего я там не видела, — хрипло буркнула Соня.

— Пороть тебя надо было с малолетства. Это Онна заладила, мол, слово воспитывает, слово. Вот и выросло, что выросло.

Он протянул руку в сторону, и Юрий Валентинович аккуратно вложил в неё собственный шарф. Тот был, конечно, слишком узок для того, чтобы укрыть им целое тело — но к месту ритуала мы не брали никаких покрывал.

К чести инспектора, он был всё так же аккуратен и невозмутим, как и обычно. Только пальцы держал на кобуре.

Не-Дима брезгливо тряхнул шарфом, обвёл пальцем логотип какого-то футбольного клуба. Кедры стояли вокруг сплошным чёрным кольцом, затаились испуганно и не дыша, а луна высеребряла мужские руки.

Шлёп — это упала в снег варежка. Шлёп — вторая. Пальцы натянули ткань, расплылись мыльной дымкой, встряхнули шарф — вязаное полотнище вдруг раздалось вширь втрое и легло поверх тело так ровно, словно его разгладила опытная горничная.

Я облизнула пересохшие губы. Я знала много экзорцизмов для одержимых, и сейчас мне было бы нетрудно изгнать слишком наглый дух, пусть даже способный воздействовать на эфир. Но ещё я знала цену этим ритуалам, и потому только стиснула руки крепче, чтобы пальцы не взялись сами собой чертить ритуальный узор.

Сколько человек умерло в моих руках от того, что нельзя было вынуть чужое, не повредив своё? Не так и много, это большая редкость. Но эти люди были, я помнила каждого из них.

С Димой не случится такого. Нет. Нет!

— Пожалуйста… пожалуйста, наденьте варежки. Это не ваше тело. Не ваше!

Не-Дима картинно сморщил нос и натянул рукавицы.

— Он стоял за кругом, — выдавила я, изо всех сил сдерживая дрожь.

— И что теперь?

— Почему вы… зачем вы… это не ваше тело!

Он закатил глаза, а потом сел в кругу рядом с телом и похлопал перед собой. Я неловко опустилась тоже; камень оказался тёплым и странным на ощупь, похожим на бок мурлыкающей кошки, — хотя на серой поверхности не было ни следа мха. Нанесённый ветром снег серебрился в свете щербатой луны и не таял, только улетал с новыми порывами воздуха дальше.

— Не истери, — безжалостно велел мне Уэмо. — Не сделаю я ничего твоему хахалю.

— Но…

— Сопли подбери.

Вокруг нас кружили духи. Величественные и безразличные, они плыли кругами вдоль краёв круга, поднимаясь всё выше и выше, сливаясь в единый невозможный водоворот. Мы сидели в оке этой бури — я и дух, занявший тело дорогого мне человека.

Я старалась смотреть только в его глаза. Это были совершенно чужие глаза, тёмные, наполненные сиянием невозможного и колебаниями эфира. Так я могла представить, что говорю только с глазами, а вокруг них и нет ничего.

— Ты умная девочка, инквизиторша, хоть и полная дура, — устало сказал мне дух Уэмо. — Маску мою принесла?

— Д-да. Вам её… дать?

— Не надо. Соне вон её отдай, только не сейчас, а лет через пять, когда ей уже будет не надо. В календаре себе пометь, или что вы с такими вещами делаете? Вот через пять лет и отдай. Может, за это время она хоть поумнеет.

— Суль ве, — буркнула Соня из-за границы.

— Ещё и сквернословит, тьфу. А от тебя, инквизиторша, даже «спасибо» не дождёшься… что бы ты делала, если бы я говорил через тебя?

— Но… — я скосила взгляд на прикрытое полотном тело.

— Тело нужно, чтобы призвать дух. Но дохлое тело не умеет разговаривать! Говорит всегда шаман, тупая твоя башка. Если бы я говорил через тебя, кто бы задавал вопросы? И точно ли ты не сдохла бы, когда мне пришла бы пора уходить? Натворить-то ерунды легко, выжить после этого сложно!

— Нет… нет же, ведь Дима…

— Позовёшь его, — буркнул он. — Ты же теперь умеешь, вся такая самостоятельная! И скажи, чтобы этот твой стрелялку свою убрал, а то от них бывает всякое, знаешь ли.

— Уберите, — попросила я Юрия Валентиновича.

За кружением духов я не разглядела его движения, но Уэмо довольно кхекнул.

— Ну, давай поговорим, что ли, инквизиторша. Вопросы свои глупые задавай… чем же ещё мне заниматься в посмертии, если здесь убили моего бога?

🜛🜛🜛

— Убийца! — кричали мне духи там, у ледяной купели.

— Он убил его, убил, убил, убил!

— Умер, умер, уме-е-ер…

— Убийца!

Они показали мне юношу с маской Сай-я-линя, Володю Никитина, который так любил вейские сказки. Духи показали мне выстрел, но в эпикризе об огнестрельном ранении ничего написано не было. Володя Никитин сломал ногу, провёл ночь на стылой земле, получил переохлаждение; в пансионе он несколько дней метался в горячке и бреду, да так и умер — несколько суток спустя после того, как его нашёл фельдшер Евгений Рябов.