Соня послушно скрипела гусиным пером — я научила её правильно очинять перья и выдала свою дорожную чернильницу, а вот пергамента, традиционного для ученических записей, у меня не было. Поэтому писала она — гусиным пером в обычной тетради в клетку.

— Ты устаёшь, — с мнимым сочувствием сказала я, и Соня опустила голову ниже. — Ты устаёшь, у тебя ноют пальцы, глаза слипаются. Наставница говорит нудные вещи вместо того, чтобы показывать магические фокусы. Ты чувствуешь фрустрацию. Ты чувствуешь фрустрацию, и от этого портится почерк. Не так ли?

Соня опустила голову ещё ниже и пробормотала что-то себе под нос. Я молчала и ждала. Я уже сказала один раз, что требую от учеников открытости и способности признавать ошибки, а я не люблю повторять дважды.

— Наверное, — наконец сказала Соня.

— Это вызывает у тебя сомнения?

Она отложила перо и потёрла виски, размазав по коже чернила.

— Передай мне тетрадь, пожалуйста. — Я могла бы взять сама, но это не было бы вежливо. — Давай посмотрим на начало записей. Видишь ли ты вот этот росчерк заглавной «Т»? Обрати внимание на то, как аккуратно и симметрично выполнены все черты строчной «ш», и как изящно она подчёркнута. У тебя хороший почерк, Соня. Но если мы перелистнём страницу… посмотри, как здесь выполнена заглавная «Т».

К концу страницы аккуратная, как в прописях, «Т» превращалась в угловатую печатную загогулину.

— Так быстрее, — буркнула Соня.

— Верно. Скажи, пожалуйста, в какой момент нашего урока ты приняла решение выбрать более быстрый способ письма?

Треск дров в печи был особенно отчётливо слышен в тишине, разбиваемой только мерным тиканием будильника. Мы занимались в моей комнате. Соня сидела за письменным столом, сгорбившись и низко склонив голову над тетрадью, а я стояла рядом, облокотившись бедром на столешницу.

— Ты не принимала этого решения, — безжалостно сказала я, так и не дождавшись ответа. — Ты позволила своей воле и мыслящей части себя не принимать в нём участия. Бог создал нас несовершенными; в душе всегда есть зерно порока, разум ленив, а воля спит. Тогда не ты управляешь собственной силой, а тобой управляет механистическая природа. Некоторые люди за всю свою долгую жизнь ни разу не приходят в сознание, и мы должны относиться к этому с пониманием и принятием, но вместе с тем должны помнить о том, что путь к магике для таких людей будет закрыт до самой их смерти.

— Может быть, им и не надо…

— Может быть. Вопрос лишь в том, нужно ли это тебе.

Соня глянула на меня снизу вверх, сглотнула — я увидела, как дёрнулись мышцы шеи, — и неуверенно кивнула.

— В таком случае, — весомо сказала я, — я предложу тебе взять дома чистую тетрадь, двенадцать листов в косую линейку, и написать на первой строке первой страницы: «Воля превыше». Не имеет значения, как именно ты напишешь эти слова, красивым почерком или некрасивым, пером или карандашом. Затем тебе нужно будет повторять эти слова с первой до последней страницы, всякий раз выполняя их так же, как в первый. Это не должно быть механическим упражнением. Наоборот, твоя задача будет именно в том, чтобы преодолеть желание тела выполнять его механически. Мы отрабатываем здесь умение сохранять сосредоточение и присутствие воли вопреки тяге внутренней машины. Нам нужно уметь следить за каждым движением руки, находиться в текущем моменте, направить мысль в письмо. Я нахожу, что это упражнение способно принести тебе большую пользу.

— Когда это нужно закончить? — уныло спросила Соня. Она снова смотрела в стол.

Я пожала плечами.

— Ты можешь определить это самостоятельно. Моя задача — предложить тебе занятия, способные воспитать твою волю, и показать пути её приложения. Ты не обязана им следовать, как не обязана учиться. Невозможно заставить человека постичь магику. Если это твоё желание и твоё решение, ты способна задать себе свой собственный срок исполнения.

Теперь девочка глянула на меня с любопытством.

— А что вы делаете с учениками, которые решают не писать строчки?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Конечно. Мы ничего не делаем с учениками, не проявляющими старания в учёбе. В том числе не учим их.

Соня помолчала немного, а потом хихикнула:

— Вы тоже такое делали?

— Разумеется. Я прописала восемь тетрадей.

— Восемь?!

— Да. Мой наставник не был доволен ни первым исполнением, ни вторым, ни третьим. Седьмая тетрадь была напитана моей ненавистью так, что истекала чернилами. После этого я смогла наконец достичь верного спокойствия разума.

— Жесть, — бесхитростно сказала Соня.

Я улыбнулась. Строчки — одно из самых ранних упражнений, воспитывающее не в последнюю очередь терпение и послушание. Следующим этапом шло подчинение воле элементарных телесных импульсов; чаще всего мы предлагали неофиту глядеть в зеркало, не моргая и стараясь презреть физический дискомфорт и боль. Горелые пятна от ляписа на руках были много позже; ещё позже шёл трёхметровый бассейн, в который ученика бросали со связанными лодыжками и скованными за спиной руками; только через три-четыре года для нас открывала двери красная комната, в которой на каждого вошедшего обрушивался животный ужас. Ничего из этого я не называла жестью. Уж конечно — не строчки.

Соня покрутила в руке перо. Чернильное пятно у неё на виске размазалось в полосу, напоминающую ритуальный рисунок какой-нибудь примитивной культуры. Смешно сказать, но в этот момент я ощущала к девочке что-то близкое к умилению.

— Упражнение с тетрадью ты можешь обдумать дома. Сейчас же я предлагаю тебе заняться чувствованием эфира…

🜛🜛🜛

Яркий красный помпон весело ускакал по дорожке к калитке, и даже тяжеленная шуба казалась лёгкой, как девичий платок. Я следила за Соней с веранды, зябко кутаясь в шарф, и позволила улыбке стечь с лица, как только девочка скрылась из вида.

Я устало потёрла ладонью лоб. Вдох — выдох. Собрать головную боль в клубок, пушащийся во все стороны иглами-вспышками. Катать его, катать, скатывать, превращая вязко бурлящий комок в плотное, словно камушек, раскалённое ядрышко. Раскрутить его, дать ему разогреться, залить всю мою бедную голову агонией — позволить ему, выдохшемуся и погибшему, упасть мёртвой холодной горошиной на дно.

Проморгаться, заставляя непролившиеся слёзы закатиться обратно и привыкая к слишком яркому свету, и только затем — посмотреть в небо, привычно благодаря Его за дарованную мне милость.

Солёная улица всё равно что дремала. Дима ушёл к пациентке — Тамара Львовна болела вторую неделю, и Диме не нравился её кашель, — а Зоя Игнатьевна нырнула в дом сразу же, как увидела меня на крыльце.

Интересно, расскажет ли она Сониной маме о том, что видела. Скрывать уроки бесконечно в любом случае невозможно, даже если Соня с подростковой наивностью верит в обратное. Вполне возможно, приключится скандал. Импульсивная натура и ржавость внутреннего механизма едва ли позволят Анне Владимировне оценить стремление дочери к свету.

Я снова потёрла лоб. Коварная головная боль встрепенулась и снова запустила в меня свои шипы.

Утром Дима снова настойчиво уговаривал меня съездить в больницу Ерша и хотя бы повторить рентген: мол, если тебе кажется, что рёбра зажили, это совершенно не значит, что они зажили на самом деле; а сутками бродить по лесу в мистическом бреду вредно для здоровья. Я отказалась. Теперь я опасалась покидать Дивноводное. Бог с ними, с рёбрами. Можно ли что-нибудь сделать с проклятой головой?

Я раздражённо ударила ладонями по опоре веранды. Резко вдохнула, чихнула. Плотнее закуталась в шарф, стыдно спрятав горячие от боли ладони.

— Сосредоточение и внутренний покой, — строго сказала себя я.

И ушла в дом, стараясь держать спину прямой.

На начальных этапах в Ордене старались нагрузить ученика так, чтобы сделать для него учёбу лишь немного не достигающей границы невыносимости. Напряжение несёт в себе важный ментальный заряд; преодолевая себя, мы наполняемся особой силой. Если долго уйти и устать, добраться до дома, а после этого заставить себя ещё подняться на холм, взять с дороги камушек и вернуться с ним обратно, этот камушек может стать полезнейшим артефактом. Эту особенность человеческой природы можно использовать на пользу ученику.