И хуже всего было то, что в его взгляде не появилось ни злости, ни раздражения. Только очень тихая усталость человека, который вдруг решил, что его снова осторожно отодвигают туда, где было пусто до тебя.

— Тогда что? — спросил он.

И я не смогла ответить. Потому что если бы начала говорить сейчас, то уже не остановилась бы. Я просто стояла посреди столовой и молчала, пока между нами медленно рушилось что-то очень хрупкое и очень важное.

Морвен коротко кивнул.

— Хорошо.

Опять это его невозможное «хорошо». А потом он развернулся и вышел.

Я осталась стоять посреди столовой с опрокинутым стулом, недоеденным супом и ощущением, что кто-то только что вынул у меня внутренности и вежливо попросил продолжать жить дальше.

На кухню я вернулась в состоянии, близком к тихому бешенству.

Внешне я была совершенно спокойна. Настолько спокойна, что даже Хельга не сразу поняла, насколько всё плохо. А вот Лейра догадалась моментально.

— О, — сказала она, едва я переступила порог. — Всё ещё хуже, чем я думала.

— Я не хочу об этом говорить.

— Прекрасно. Тогда я буду говорить, а ты слушать.

Я поставила тарелку на стол.

— Лейра.

— Что?

— Если ты сейчас скажешь «я же говорила», я начну бросаться ножами.

— Я не буду говорить «я же говорила». Я скажу: ты, видимо, решила, что, если медленно и аккуратно снимать с человека кожу, он не заметит. Заметь, это уже почти новая мысль.

Я опустилась на табурет.

— Отстань, мне и так плохо.

— Отлично. Значит, ещё можешь воспринимать информацию.

Она села напротив. И на этот раз была не колючей, а жёсткой. А это у Лейры всегда значило: сейчас будет правда, от которой не увернёшься.

— Ты выбрала самый худший вариант из возможных.

— Спасибо…

— Нет, правда. Если бы ты уехала, это была бы катастрофа, но честная. Если бы всё ему рассказала, это было бы страшно, но честно. А ты выбрала путь «я буду рядом, но не совсем, и пусть он сам догадается, почему мне вдруг стало холодно». Это пытка, Рина. Ты его медленно убиваешь, а он еще и не понимает, почему.

Я смотрела в стол.

— Я не хотела делать ему больно.

— Так не хотела, что именно сейчас и делаешь.

Я сжала виски пальцами.

— Что мне было делать? Сказать: «Знаете, я решила отступить на полшага, потому что через меня полезли к маме, но не переживайте, это только из любви»? Лейра, я бы умерла прямо посреди фразы.

— Нет. Ты бы покраснела, зашипела, обозвала бы всех идиотами и всё равно сказала. А он бы понял. Потому что он, в отличие от тебя, не пытается играть в благородное недоговорённое страдание.

Я подняла голову.

— Ты почему сегодня такая жестокая?

Лейра посмотрела на меня очень спокойно.

— Потому что ты моя подруга. А подругу иногда надо не гладить по голове, а вытащить из той ямы, которую она с энтузиазмом роет себе сама.

Я молчала и смотрела на неё. На её тонкое красивое лицо, на тёмные глаза, в которых усталость всегда жила бок о бок с преданностью королю. Слезы потекли по щекам. Какая же я дура.

— Он ушёл? — спросила она уже мягче.

— Да.

— Сказал что-нибудь?

Я криво усмехнулась.

— «Хорошо».

Лейра закрыла глаза.

— Ох.

— Да. Именно «ох».

— Это плохо.

— Спасибо, я уже догадалась.

— Нет, ты не поняла. Если он сказал «хорошо» вот так, значит, решил, что ты уже всё выбрала. И не хочет давить. Он все еще под проклятьем, ты забыла?

Я почувствовала, как внутри становится вся тяжелее.

— Я не хотела сделать ему больно…

— Тогда, может быть, стоит сообщить об этом не только мне и Хельге, но и главному пострадавшему?

Хельга, которая всё это время якобы занималась тестом в другом конце кухни, очень вовремя вмешалась:

— Со стороны выглядит так, будто ты сначала приручила большого мрачного волка, а потом резко перестала его кормить и удивляешься, почему он ушёл в лес. Очень странная стратегия.

Я медленно повернулась к ней.

— Вы обе сегодня решили меня добить?

— Нет, — сказала Хельга. — Мы просто устали смотреть, как ты мучаешься и мучаешь нашего короля.

Иногда я правда не знала, за что мне достались эти женщины. За особые заслуги или за грехи.

Вечером ужин был раздельным. Вот так просто.

Морвен прислал через Каэля сухое:«Сегодня буду позже. Ешьте без меня.»

И это сообщение добило меня окончательно.

Потому что в нём не было ни упрёка, ни холода, ни обиды. Только дистанция. Та самая, которую я так старательно пыталась создать сама. И теперь, когда он послушно сделал шаг назад, мне захотелось взвыть.

— Ну? — спросила Лейра, когда я в третий раз перечитала записку, будто там могли появиться новые слова.

— Что «ну»?

— Нравится результат?

— Нет.

— Поразительно.

Я швырнула записку на стол.

— Лейра, я тебя люблю, но если ты сейчас ещё раз начнёшь умничать, я пойду и отравлюсь твоим отваром.

— Это невозможно. Только станешь более энергичной. Так что пей на здоровье. Могу сварить еще.

Я застонала и уронила голову на руки.

Есть без Морвена было… странно. Конечно, я не пошла в столовую и сидела на кухне с миской супа, а вокруг была привычная жизнь. Хельга ворчала на близнецов, Берта что-то чистила, Грим лежал у ног, тихо вздыхал и с укором поглядывал на меня из-под лохматых бровей. А я не могла спокойно есть и ерзала на стуле.

Мы за эти недели незаметно выстроили свой ритм. Завтрак, обед, ужин. Его взгляд, моя тарелка, моя язвительность, его сухое замечание, Грим под столом. И теперь ужин без него ощущался, как если бы из песни выдернули целый куплет. Формально музыка идёт, а по факту — провал.

Я поела через силу. Совсем немного. Грим посмотрел с таким осуждением, будто понимал: хозяйка дурит, и это нехорошо.

— Даже не начинай, — сказала я ему.

Грим вздохнул. Очень выразительно. Тоже мне, советчик.

Ночь я встретила в своей комнате. На кухню в этот раз не пошла, хотя тянуло туда так, что я несколько раз ловила себя на мысли: а может, всё-таки спуститься? Потом представляла, что там сидит Морвен, и сразу передумывала.

После обеда я уже не понимала, что хуже — увидеть его или не увидеть вообще.

Если бы он оказался там, пришлось бы либо опять молчать, либо наконец сказать правду. А молчание у нас сегодня и так вышло... выдающееся.

Если бы кухня оказалась пустой, я бы просто сидела одна со своей дурью в голове и чувствовала себя максимально жалко. Так что осталась в комнате.

Села на кровать, взяла мамино письмо и минут десять тупо перечитывала одни и те же строчки, как будто там внезапно мог появиться другой конец. Более жизнерадостный. Желательно без менталистов. Не появился.

И чем дольше я думала обо всём этом, тем хуже понимала, кого именно сейчас пытаюсь обмануть своей «осторожностью». Врагов? Морвена? Себя?

Пока выходило только портить людям жизнь с очень умным лицом.

Я долго не могла улечься. То садилась, то снова вставала, то шла к окну. В какой-то момент поймала себя на том, что всерьёз думаю, спит ли Морвен вообще или тоже сидит где-нибудь мрачный и злой.

Проклятье.

Стук в дверь прозвучал так тихо, что сначала я решила — показалось.

Нет. Я открыла. На пороге сидел Грим и смотрел на меня с выражением существа, которое уже давно всё поняло про людей и теперь просто ждёт, когда до них самих наконец дойдёт.

— Даже ты пришёл меня воспитывать? — пробормотала я.

Грим молча прошёл в комнату, ткнулся носом мне в руку. Бедное животное, он теперь вынужден бегать между мной и Морвеном. И успокаивать обоих.

На секунду мне захотелось просто сорваться с места и пойти к королю. Без плана. Без красивых разговоров. Сесть напротив и честно сказать: «Мне страшно. За маму страшно. За тебя страшно. Я вообще не понимаю, как теперь нормально жить с тем, что чувствую».

Я даже дошла до двери. И не открыла её. Потому что в таком состоянии не разговаривают. В таком состоянии ревут, несут чушь и пугают людей среди ночи.