— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе утро.

Я поставила перед ним кашу, села напротив и вдруг начала слишком внимательно поправлять салфетку на коленях. А что, очень увлекательное занятие.

Он попробовал кашу, на секунду замер и продолжил есть как ни в чём не бывало.

Я тоже уткнулась в тарелку. Очень внимательно. Никогда в жизни овсянка не казалась мне настолько увлекательной. Просто поразительно интересная овсянка. Почти загадочная.

Тишина за столом была неправильной. Раньше она у нас была другой. Нормальной. Тёплой. Можно было молчать и всё равно чувствовать, что мы разговариваем.

А сегодня всё стало слишком аккуратным. Как кухня после уборки: столы чистые, ножи на местах, котлы блестят, вот только жизни ноль.

Морвен отложил ложку. Я почувствовала его взгляд ещё до того, как подняла голову, и немедленно сделала вид, что меня крайне волнует салфетка.

— Что случилось?

Вот так сразу. Ни тебе осторожных заходов, ни «ты сегодня тихая». Сразу по больному месту.

Я подняла глаза.

— Все хорошо.

— Неправда.

Господи. Ну почему он вообще не умеет притворяться? Почему нельзя немного походить вокруг темы, дать мне время, возможность красиво соврать, как делают нормальные люди?

Нет, конечно. Морвен всегда идёт туда, где самый тонкий лед.

— Я просто устала.

— Ты была уставшей и вчера.

— Ну вот и ответ.

Он смотрел слишком спокойно. И слишком внимательно.

— Ты снова недоговариваешь, Рина.

Я сжала ложку так, что пальцы заболели.

— И с чего ты это взял?

— Каша.

Я уставилась на него.

— Что?

— Она идеальна по вкусу, но совершенно пустая.

Сказано это было тем самым ровным голосом, которым он обычно обсуждал государственные бумаги, погоду за окном и мою нездоровую любовь к корице.

— Она не пустая, — возразила я слишком быстро. — Там корица, мёд, магия...

— Да, — перебил Морвен. — Всё есть. Кроме тебя.

И вот тут я замолчала. Возразить было нечего.

Грим поднял голову и посмотрел на нас с тем терпеливым видом, который бывает у собак, давно смирившихся с человеческой глупостью. Мне стало стыдно даже перед ним.

— Ты делаешь это специально, — сказал Морвен.

Просто констатировал. Я уставилась в тарелку.

— Что именно?

— Отдаляешься от меня.

Последнее слово прозвучало совсем тихо. Я сильнее сжала ложку. Потому что, если бы подняла глаза, могла бы не выдержать.

— Тебе кажется.

— Нет.

И ведь даже спорить нормально невозможно, когда человек говорит так спокойно. Повисла пауза.

Потом Морвен всё-таки спросил:

— Почему?

Господи. Одно слово, и внутри сразу поднялось всё разом. Мама. Дом. Письмо. Страх. Мысль о том, что теперь любой удар будет не только по мне. И ещё то, о чём я вообще старалась не думать слишком долго: я уже не могу быть для него просто поваром. Но сказать это вслух сейчас, за кашей, было бы уже выше моих сил.

— Я думаю, нам нужно быть осторожнее, — ну, вот, я смогла это произнести вслух.

Он помолчал.

— В каком смысле?

— Во всех.

Морвен смотрел на меня ещё несколько секунд.

— Это не ответ.

— Прости, другого у меня пока нет.

Мужчина снова взял ложку и спокойно доел кашу, будто разговор вообще ничего не изменил.

Потом отставил тарелку.

— Хорошо.

Вот так просто. И почему-то именно это короткое «хорошо» оказалось хуже любого спора. Потому что прозвучало оно не как согласие. Скорее, как: «я понял, что ты уже что-то решила, и мне это не нравится».

Я опустила глаза. Есть расхотелось совсем.

— Ешь, — сказал он.

Я чуть не рассмеялась. Почти.

— Это прозвучало как приказ.

— Это и был приказ. Ты съела половину.

Я заставила себя доесть. Под взглядом короля. С осознанием, что я только что испортила наше утро, и это было только начало.

К обеду все стало только сложнее.

Потому что утром ещё можно было списать всё на усталость. На письмо. На тяжёлую ночь. Но когда человек повторяет одну и ту же ошибку дважды, это уже не случайность. Это осознанный выбор.

Я приготовила суп. Хороший. Честный. Правильный. Всё в нём было на месте. Все ноты. Все оттенки. Я работала безупречно. Профессионально. Так, как меня учили в Гильдии. Так, как хвалил мастер Телорин. Так, как повар должен работать, когда хочет скрыть, что внутри у него всё трещит по швам.

Суп вышел прекрасным. И я уже заранее его ненавидела.

Лейра пришла как раз в тот момент, когда я разливала его по тарелкам. Постояла рядом. Понюхала и несколько секунд молчала.

— Идиотка.

— Это не очень профессиональный диагноз.

— Зато точный.

Я не подняла глаз.

— Я делаю как лучше.

— Нет. Ты пытаешься сделать так, чтобы было не так страшно. Это разные вещи.

— Сейчас мне не до философии.

— А мне кажется, только до неё тебе и есть дело. Рина, ты не просто «делаешь дистанцию». Ты режешь себя изнутри, а потом удивляешься, почему кровь идёт у вас обоих.

Я резко поставила половник.

— Лейра, не надо, пожалуйста!

— Надо. Потому что ты думаешь, будто он не заметит? Будто можно просто убавить себя на полщепотки, как корицу, и всё останется прежним? Нет. Он уже привязан к тебе не меньше, чем ты к нему. Просто он не может сказать тебе об этом, а ты пользуешься!

Вот за что я иногда хотела одновременно обнять её и придушить, так это за умение попадать в самое больное место.

— Я не могу рисковать мамой — сказала я тихо.

Лейра сразу стала серьёзной. Без насмешки. Без шпилек.

— Я знаю.

— И домом тоже.

— Я понимаю, Рина, правда.

— Тогда что ты от меня хочешь?

Она долго молчала. Потом ответила неожиданно мягко:

— Чтобы ты не превращала осторожность в наказание. Ты сейчас убиваешь вас обоих.

Я закрыла глаза на секунду, потому что именно это я и делала. Острая боль стала просто невыносимой.

Что ж. Обед оказался ещё хуже завтрака.

Со стороны все выглядело идеально. Суп, хлеб, мясо. Тихий разговор слуг где-то за дверью. Король за столом. Повариха напротив, которая очень старательно делает вид, будто у неё внутри сейчас не происходит маленькая личная катастрофа.

Морвен ел молча. Не торопил меня вопросами, не смотрел слишком пристально, вообще ничего не делал, и именно это было невыносимо.

Потому что я чувствовала: он ждёт. Даёт мне возможность самой остановиться. Самой объяснить, что я творю. А я продолжала сидеть напротив и делать всё только хуже.

Когда он доел, то просто положил ложку в тарелку и сказал:

— Ты так и не перестала.

Я подняла глаза.

— Что именно?

— Делать вид, что между нами ничего не происходит.

Господи. Это почему-то ударило сильнее всего. Потому что за ним наконец-то было что-то настоящее. Ему правда было плохо.

— Морвен...

— Не надо.

Он сказал это тихо и впервые за весь разговор отвёл взгляд. Просто на секунду. Будто устал смотреть на меня и не понимать, что происходит.

А потом произнёс всё тем же ровным голосом:

— Если ты решила, что так нужно, я не стану тебя удерживать.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?

— Ты меняешься не случайно. Значит, причина для тебя важнее, чем...

Он запнулся всего на мгновение.

— ...чем я.

Вот тут мне действительно стало страшно. Потому что Морвен почти никогда не говорил о себе прямо. А сейчас сказал. И я, кажется, только что сделала ему больно настолько, что он всё-таки не смог промолчать.

— Это не так…

— Рина, не надо.

Он поднялся из-за стола. Я вскочила следом так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол.

— Нет, подожди. Я не это имела в виду. Я просто...

И замолчала. Потому что дальше была правда. Вся целиком.

Про маму. Про страх. Про письмо. Про то, что я уже не понимаю, как любить кого-то и не бояться каждую секунду, что этим воспользуются.

Морвен смотрел на меня молча.