— Рина.
У меня внутри всё сжалось.
— Нет, — сказала я сразу.
Он даже моргнул.
— Что «нет»?
— Не говори только, что опять что-то случилось.
Каэль молчал. А его молчание — вещь очень красноречивая.
Я поставила половник. Медленно. Очень аккуратно. Потому что, если бы бросила, он либо сломал бы стол, либо выдал бы меня с головой.
— Все, давай сюда свою плохую новость.
— Это письмо.
Он достал из-за пазухи сложенный лист. Просто письмо, уже вскрытое. Бумага солиренская. Тонкая, светлая. Узнаваемая.
У меня похолодели пальцы.
— Почему вскрыто? — спросила я так тихо, что сама едва услышала.
Каэль посмотрел на письмо. Потом на меня.
— Потому что его вскрывали до меня.
Тишина на кухне стала плотной. Даже Хельга перестала месить тесто. Берта подняла голову. Близнецы замерли у полки с банками. Когда на кухне одновременно замолкают все, это уже почти траурный колокол.
Я взяла письмо.
Бумага была знакомая. Почерк — тоже. Мамина рука. Но на сгибе я сразу увидела то, чего быть не должно: тонкий сероватый след, как будто кто-то касался бумаги влажным пальцем в перчатке. И ещё один знак, письмо сложили не так, как складывала мама. Она всегда подгибала уголок внутрь. Здесь уголок торчал наружу.
Мелочь. Но именно из таких мелочей и складывается ужас.
Я развернула лист.
«Солнышко,
не хочу тебя пугать раньше времени, но у нас тут происходят странные вещи. Два дня назад приходили люди. Очень вежливые, хорошо одетые, сказали, что из городской канцелярии, и задавали вопросы о тебе. Где ты сейчас, надолго ли уехала, работаешь ли при дворе официально или по частному контракту. Один из них особенно интересовался твоей магией. Сказал, что для налоговых бумаг нужно уточнить категорию дара. Мне это не понравилось.
Я, конечно, ничего лишнего не сказала. Тётя Марна тоже. Но вчера целитель вдруг перенёс приём, а сегодня к лавке подходил незнакомый мужчина и спрашивал, когда ты вернёшься. Не грубил, не угрожал, но смотрел так, что Перчик шипел, как чайник на огне.
Пока всё в порядке. Лечение продолжаем. Я стараюсь не тревожиться, но, знаешь, я ведь твоя мать. Поэтому тревожусь. Если сможешь, напиши, что происходит. И скажи честно, ты там влезла во что-нибудь опасное?
Мама»
Ниже была приписка от Тёти Марны:
«Если влезла — даже не вздумай врать. По твоему почерку сразу видно, когда врёшь. И если кто-то ещё раз начнёт крутиться около лавки, я отобью ему ноги метлой. Т. Марна»
Я стояла с письмом в руках и очень ясно ощущала, как у меня внутри что-то холодеет, твердеет и становится тяжёлым. Коленки затряслись, голова закружилась.
Так вот как выглядит страх, когда он перестаёт быть теорией.
Не яд в сахарнице. Не подмешанная в ваниль дрянь. Не даже письмо Совета с красивой печатью. Вот это действительно страшно. Письмо от мамы, которое вскрыли чужие руки. Я постаралась взять себя в руки, хотя бы чтобы спросить:
— Когда пришло? — спросила я.
— Утром. Через внутреннюю почту.
— Кто вскрывал?
— Не знаю. Мы проверяем.
Я перечитала письмо ещё раз. Медленно. Вглядываясь в каждую строчку, как будто там мог быть ещё какой-то тайный смысл, который я пока не увидела.
Нет. Всё было и так достаточно ясно. Они добрались до моего дома.
Пока только ощупывают. Спрашивают. Давят вежливостью и незнакомыми мужчинами у лавки. Но это уже был не замок. Не Валькерхольд. Не мой рабочий круг. Это была мама. Мой дом. Перчик. Тётя Марна с её метлой. Люди, которые не просили быть частью этой войны.
Я вдруг очень отчётливо поняла, как легко их можно раздавить.
И от этого меня затошнило сильнее, чем от яда. Головокружение стало просто невыносимым. Мир стал стеклянным и звонким.
— Сядь, — сказала Хельга.
Я не заметила, как она подошла. Её большая тяжёлая ладонь легла мне на плечо и нажала вниз. Я села.
Лейра появилась откуда-то сбоку, как всегда, когда была жизненно необходима.
— Дай сюда.
Я молча протянула ей письмо.
Она прочла. Очень быстро. Потом ещё раз, медленнее.
— Эти заразы добрались до твоего дома, — сказала она негромко.
— Да, — ответила я. И голос мой звучал чужим.
— Сколько народу в замке знали о твоей матери?
— Все, кому я сама говорила. Немного. Что она болеет. Что я отправляю деньги. Ничего особенного.
— Про Солирен знали все. Через письма, которые ты не скрывала, могли отследить адрес. Через казначейство узнать переводы. Через рынок начать расспросы. Тут даже менталистом быть не надо, — сказала Лейра.
— Спасибо, очень обнадёживает.
— Я раскладываю по полочкам.
— Мне сейчас кажется, что все вокруг меня разваливается…
Лейра присела рядом на корточки и посмотрела мне в лицо. Очень внимательно и жестко.
— Рина. Слушай меня внимательно. Сейчас ты сделаешь одну из двух глупостей. Либо побежишь в Солирен сама. Либо начнёшь отталкивать Морвена, решив, что так кого-то спасёшь. Я права?
Я смотрела на неё молча.
Потому что да. Конечно права. Именно эти две мысли и били в голове с той секунды, как я увидела мамино письмо.
Бежать домой.
Или исчезнуть отсюда подальше, пока за мной не потянулись туда, где ему не смогут навредить, используя меня как приманку.
— Ты права, — сказала я тихо.
— Вот и замечательно. Значит, хотя бы не будем тратить время на ложь.
— Лейра, там моя мать.
— Я знаю.
— И если они через меня…
— Я знаю.
Она повторяла это спокойно, без раздражения, и именно поэтому я не сорвалась. Если бы она сейчас начала меня успокаивать, убеждать, что всё будет хорошо, я бы, наверное, швырнула в стену первую попавшуюся тарелку. А так — только стиснула письмо в руке так, что бумага опасно хрустнула.
— Мне надо домой.
— Нет.
У меня задрожали губы. Хельга молча отодвинула Лейру, сунула мне в руки кружку горячего ромашкового отвара и только после этого мрачно буркнула:
— Продолжайте, — буркнула она. — И не дави на нее, смотри, она сейчас снова в обморок шлепнется.
— Мне надо домой, — повторила я, уже жёстче.
— Нет, — так же жёстко сказала Лейра. — Тебе сейчас нельзя ехать домой. Во-первых, ты не успеешь быстрее, чем это станет известно всем, кому не надо. Во-вторых, если тебя там ждут, ты приедешь прямо в расставленную ловушку. В-третьих, если уезжаешь без плана, ты не защищаешь мать, а просто даёшь врагу повод двигаться быстрее.
Я закрыла глаза. Потому что она была права. Проклятая, правильная, умная Лейра.
— Тогда что мне делать?
— Не принимать решения в первые десять минут после письма.
Очень разумный совет. Очень полезный. Очень хотелось с ним поспорить.
Но я не успела. В дверях кухни появился Морвен. И вот это было плохо. Очень.
Потому что я ещё не успела ни взять себя в руки, ни спрятать письмо, ни решить, что я собираюсь ему говорить.
Он вошёл, посмотрел на всех нас, на моё лицо, на письмо в руке, на Лейру у моего стула, на Хельгу, которая стояла рядом слишком неподвижно для себя, и понял всё за секунду.
— Что случилось? — спросил он обманчиво спокойным тоном.
Я не смогла ответить. Просто не смогла. Горло сдавило. Каэль забрал из моей дрожащей руки письмо и протянул королю. Тот прочёл. Медленно. Потом ещё раз. Потом поднял взгляд на меня.
Вот за что я уважал его, он никогда не начинал с лишних слов. Никаких тебе —«успокойся», «всё решим», «не бойся». Это бы сейчас не помогло, и он знал.
Морвен просто подошёл ко мне, отдал письмо и протянул руку.
— Идём, — сказал он.
Я моргнула.
— Куда?
— Просто доверься.
Я встала. Потому что он сказал это таким тоном, будто уже всё решил, и в этот момент мне самой очень хотелось, чтобы хоть кто-то что-то решил за меня.
Мы вышли из кухни. Я шла рядом, с письмом в руке, с ледяной пустотой под рёбрами. Он шёл молча. Не торопил. Не задавал вопросов. И только когда мы дошли до малой столовой, закрыл дверь и повернулся ко мне.
