— Хорошо.

Всего одно слово. Но такое, после которого в комнате стало как будто тише и теплее одновременно.

Он вышел. Лейра дождалась, пока дверь закроется, и только потом села на край кровати.

— Ты безнадёжна, — сообщила она.

— Я отравлена.

— Это не оправдание.

— Для чего?

— Для того, что ты сейчас творишь.

Я закрыла лицо руками.

— Лейра, у меня нет сил спорить.

— И не надо. Пей отвар.

Я послушно выпила. Потому что иногда даже упрямые женщины понимают: если спорить после отравления с Лейрой, проиграешь и отравлению, и Лейре.

— Доза действительно небольшая, — сказала она уже мягче, когда я поставила кружку. — Ты схватила совсем чуть-чуть. Больше раздражение канала, чем полноценное поражение. Но завтра ты на кухню не выйдешь.

Я резко села. Точнее, попыталась резко. Получилось жалко.

— Что значит не выйду?

— То и значит. Будешь лежать.

— У меня работа.

— У меня тоже. И сейчас моя работа — сделать так, чтобы ты не добила себя.

— Лейра, у меня Морвен… — я осеклась.

Лейра склонила голову. Очень медленно. Очень многозначительно.

— Да? У тебя Морвен — что?

— У меня Морвен ест три раза в день.

— И не умрёт без тебя за сутки.

— Не в этом смысле.

— А в каком?

Я уткнулась в подушку.

— В ужасном.

— А. В этом. Ну, тогда тем более полежишь и подумаешь о своём поведении.

— Ты чудовище.

— Спасибо, стараюсь.

Я хотела ещё повозмущаться, но тело решило иначе. Отвар, слабость, поздний страх — всё это навалилось разом, и веки стали тяжелее каменных стен Валькерхольда.

Последнее, что я услышала, уже проваливаясь в сон, был голос Лейры. Тихий. Непривычно мягкий.

— Спи, Рина. Пока мы рядом, с тобой ничего не случится.

И, странное дело, я ей поверила.

Когда я проснулась, за окном была ночь.

Комната тонула в полумраке, только угли в камине догорали и отбрасывали на стены дрожащие блики. Голова всё ещё была тяжёлой, но уже не как утром. Скорее, как после плохого вина и ещё худшего разговора. Жить можно. Даже думать можно. Не рекомендуется, но можно.

И первым, что я увидела, открыв глаза, был Морвен.

Он сидел у камина. На стуле, который сам подтянул ближе, видимо. Рубаха, тёмные штаны, волосы не уложены. На коленях миска. В руках ложка. И выражение лица такое, будто он решает государственный вопрос особой важности.

Я прищурилась.

— Это что?

Он поднял голову.

— Суп.

Я села в кровати чуть резче, чем следовало. Мир качнулся, но устоял.

— Почему у тебя в руках суп?

— Потому что я его держу.

— Это я вижу. Почему ты вообще держишь суп?

Он посмотрел на миску так, будто вопрос был не вполне логичным.

— Потому что тебя нужно поесть и восстановить силы.

Я уставилась на него. Потом на миску.

— Ты… готовил?

— Да.

— Сам?

— Да.

Пауза.

— Добровольно?

— Рина.

— Что?

— Это странный допрос для человека, которому принесли ужин.

Я откинулась на подушки и закрыла глаза.

— О боги.

— Не драматизируй.

— Морвен, король Валькерии лично приготовил мне суп. Если это не повод драматизировать, я не знаю, что вообще повод.

Он встал, подошёл и поставил миску мне на колени. Из миски пахнуло так, что я сразу поняла две вещи. Первая: это суп. Вторая: в нём чеснока столько, что, если меня сейчас попробуют поцеловать, нападающий умрёт раньше, чем добьётся цели.

Я подняла взгляд.

— Это что, средство не только от отравления, но и от любых социальных контактов?

— Берта сказала, чесночный суп поднимает мёртвых.

— Я не настолько плохо выгляжу.

— Ночью выглядела хуже.

И снова этот его сухой, ровный тон. И снова я не смогла удержаться от смешка.

— То есть ты консультировался с Бертой?

— С Бертой, Хельгой и, против воли, с Лейрой.

— Против воли?

— Лейра заявила, что, если я полезу на кухню, она меня отравит. Хельга сказала, что, если я полезу на кухню, она мне выдаст фартук и будет смотреть, как я страдаю. Берта просто дала рецепт.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться в голос.

— И ты все равно пошел?

— Да.

— Ты в своём уме? — хотя, наверное, это я не в своем, потому что так дерзить королю могут позволить себе только смертники.

— Пока частично. Но после разговора с женщинами с кухни уверенность снизилась.

Я заглянула в миску. Суп выглядел… ну, супом. Вот лучшее слово. Он не был красивым и пах ядреным чесноком, а еще выглядел очень густым. И там плавали кусочками хлеб, зелень и подозрительно большое количество чего-то томатного.

Я понюхала ещё раз.

— Это что, южный вариант?

Он чуть отвёл взгляд. Едва заметно, но я увидела.

— Ты рассказывала про солиренский утренний суп. После праздников. С томатами. Я не нашёл точного рецепта. Пришлось импровизировать.

У меня что-то больно и сладко сжалось под рёбрами. Он запомнил. Не просто «любит корицу» или «добавляет мёд в кашу». Он запомнил рассказ о странном утреннем солиренском супе. И попытался приготовить что-то похожее, когда мне было плохо. Господи.

— Морвен.

— Да?

— Это, возможно, самое романтичное, что кто-либо делал для меня в жизни.

Он моргнул.

— Я не уверен, что суп с избыточным чесноком может считаться романтическим.

— Тогда ты плохо знаешь женщин.

— Это и так понятно.

Я осторожно зачерпнула ложку. Попробовала. И замерла. Суп был… ужасен. Не смертельно. Не «вызывайте священника». Но ужасен.

Он пересолил. Переусердствовал с чесноком. Томаты были добавлены в момент, когда их добавлять уже не стоило. Хлеб разошёлся в бульоне неравномерно и местами напоминал размокшие облака. Зелень он, кажется, рубил мечом. Вкус был примерно, как если бы север и юг встретились в тёмном переулке и подрались за кастрюлю.

И всё равно это был лучший суп в моей жизни.

Я проглотила. Посмотрела на короля. Он сидел рядом, слишком прямой, слишком спокойный, но я видела, как напряжены его плечи. Как он ждёт моего вердикта. Как мужчина, который впервые в жизни сделал что-то руками, не имея ни малейшего опыта, и теперь не знает, смеяться ему или бежать.

— Ну? — спросил он.

Я торжественно поставила ложку обратно в миску.

— Это преступление.

Он чуть прищурился.

— Настолько плохо?

— Морвен, это покушение на кулинарию. Если бы Гильдия увидела это, тебя бы лишили права подходить к плитам ближе, чем на три шага.

— Но ты ешь.

— Конечно, я ем. Я отравлена, а не безумна.

Пауза.

— Значит, не совсем плохо.

— Нет, совсем плохо. Просто… — я посмотрела в миску, потом снова на него. — Это худший суп, который мне когда-либо готовили с такой любовью.

Тишина. Он замер. Я тоже.

Вот. Сказала. Молодец, Соларис. Очень аккуратно. Очень профессионально. Прямо как слон в лавке со стеклом. Но Морвен не отвёл взгляд. Не сделал вид, что не понял. Не спрятался за своим привычным «наблюдением». Он просто стоял и смотрел на меня.

— С любовью, — повторил он.

Я медленно выдохнула.

— Ну, — сказала я, глядя в миску, — не с профессиональной же компетентностью.

И тут случилось чудо. Он улыбнулся. Не так сильно, как после торта. Не на семнадцать секунд. Не ярко. Просто уголок рта дрогнул, приподнялся, и на миг его лицо стало живым. Настолько живым, что у меня перехватило дыхание.

— Тогда хорошо, — сказал он.

— Что именно?

— Что ты это поняла.

Я смотрела на него и понимала еще две вещи. Первая: он знал о моих чувствах. Давно. Возможно, раньше меня самой. Вторая: этот ужасный чесночный суп я буду помнить до конца жизни.

Я съела ещё ложку. И ещё. Он сел обратно на стул у кровати. Не мешал. Не комментировал. Просто сидел рядом, пока я ела его катастрофический, трогательный, совершенно несъедобный суп.

И впервые за весь этот безумный день мне стало спокойно.