Если бы он закричал, было бы легче. Если бы ударил кулаком в стену, было бы честнее. Но он говорил тихо, и именно это было страшнее всего.

Меня отнесли в мою комнату.

Последнее, что я ясно помнила по дороге, это то, как шаль соскользнула с плеча, и Морвен поправил её свободной рукой, почти не глядя. Машинально. Буднично. Как будто носить меня на руках и поправлять мне шаль было для него привычным делом.

Очень смешно. И очень нежно.

Потом мир снова поплыл. Где-то далеко хлопали двери, кто-то ругался, кто-то шептал. Меня уложили на кровать. Холодная ладонь Лейры прижалась ко лбу. Запах её трав ударил в нос, и сразу стало ясно: сейчас меня будут спасать. Агрессивно. С применением отваров и ругани.

— Открой рот, — велела Лейра.

— Нет.

— Рина.

— Это воняет.

— Это тебя вытащит.

— Тогда пусть вытаскивает как-нибудь эстетичнее.

— Открой рот, пока я не попросила Хельгу держать тебе голову. И вот это будет еще и больно.

Я открыла. Потому что угрозы Лейры всегда были пугающе конкретными.

Отвар на вкус оказался даже хуже, чем на запах. Я закашлялась, попыталась отвернуться, но Лейра вцепилась в меня с профессиональной решимостью человека, который не даст пациенту умереть из упрямства.

— Всё, — сказала она через минуту. — Теперь лежи.

— Очень мотивирующе.

— Могу ещё сказать, что, если не лежать, тебя вывернет на ковёр.

— Вот зачем ты всегда так убедительна?

— Это дар.

Я прикрыла глаза. Голова гудела. В животе мерзко тянуло, и каждая мышца в теле ощущалась так, будто её слегка провернули. Отвратительное, вязкое состояние. Не смертельно, конечно, нет. Именно поэтому оно бесило особенно. Когда тебе совсем плохо, хотя бы всё честно: страдай. А тут все вроде было, но наполовину, и всё это вместе превращает тебя в раздражительного призрака собственной личности.

Я услышала, как открылась дверь.

— Нет, — сказала Лейра ещё до того, как вошедший успел заговорить.

— Она в сознании, — ответил Морвен.

— Именно поэтому нет. Ей нужен покой.

— Мне нужно знать.

— Тебе нужно выйти.

Я открыла один глаз. Они стояли друг напротив друга у двери, и, будь я в состоянии радоваться, я бы порадовалась зрелищу. Морвен стоит высокий, бледный, собранный до звона. Лейра едва достает ему до плеча, тонкая, злая, как натянутая струна. Оба смотрели друг на друга с выражением, которое у нормальных людей называется конфликтом, а у этих двоих всего лишь рабочим процессом.

— Лейра, — сказала я хрипло. — Пусти его.

Она повернулась ко мне.

— Ты в своём уме?

— Частично.

— Этого мало.

— Всё равно пусти.

Она посмотрела на меня так, что я почти извинилась. Почти. Потом на Морвена. Потом снова на меня.

— Пять минут, — отрезала она. — И, если ты её расстроишь, я тебе подсыплю своё зелье в вино.

— Это угроза королю, — заметил Морвен.

— Это медицинская рекомендация.

И вышла, хлопнув дверью. Для Лейры это заменяло благословение.

Морвен подошёл к кровати. Сел в кресло рядом. И вот тут я впервые увидела, насколько он собран, собран до болезненной чёткости, как клинок после заточки. Когда вся личность стянута в одну точку, в одну задачу, в одно «действовать».

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Как человек, которого пытались отравить сахаром. Очень оригинально, кстати. Обычно хотя бы вином.

— Лейра говорит, доза небольшая.

— Лейра просто оптимист.

— Мы говорим об одном и том же человека?

— Тоже верно.

Я попыталась сесть. Мир ответил вежливым, но твёрдым «не надо». Пришлось остаться лежать, и это было унизительно. Я ненавидела лежать, когда вокруг творилось что-то важное. Лежачее положение предполагает беспомощность, а я к беспомощности отношусь плохо. Мы с ней несовместимы.

Морвен молчал. Я смотрела на него снизу вверх и вдруг поняла, что он не просто пришёл проверить. Он сидел слишком тихо. Слишком неподвижно. Слишком… рядом.

— Морвен.

— Да?

— Ты собираешься так и сидеть? — я запнулась, переход на неформальное общение все еще давался мне нелегко. Тыкать королю, виданное ли дело.

— Да.

— Зачем?

Он посмотрел на меня. Долго. Очень спокойно.

— Потому что ты отравлена.

— Не смертельно.

— Это не аргумент.

Я закрыла глаза. Открыла снова.

— Ты не должен сидеть у моей постели. Это неприлично.

— Я король. Мне можно нарушать приличия.

— Какая удобная должность.

— Не всегда.

Я бы улыбнулась, если бы живот не свело очередной волной тошноты. Он заметил это мгновенно. Наклонился чуть ближе.

— Больно?

— Неприятно. Как будто внутри кто-то очень недоволен моим выбором завтрака.

— Это из-за сахара?

— Скорее из-за примеси. Подавитель с ядовитой компонентой. Не убивает. Просто делает так, чтобы маг не мог нормально работать. Дар начинает сбоить, тело реагирует как на отравление, резерв проседает… В общем, мерзость. Очень дорогая, кстати. У твоих врагов есть вкус.

— У меня тоже, — сказал Морвен.

Я моргнула.

— Прости?

— Вкус. В еде. Благодаря тебе у меня есть вкус.

И вот как с ним разговаривать, когда лежишь в постели полуживая, а он ровным голосом выдаёт фразу, от которой всё внутри сжимается так сладко и больно, что даже отравление на секунду отступает?

— Это был почти комплимент, — сказала я.

— Это было логическое следствие.

— Ты ужасен.

— Знаю.

Он сказал это, как всегда, совершенно серьёзно. И мне вдруг захотелось смеяться. Прямо сейчас. В кровати. С тошнотой, слабостью и отваром Лейры во рту. Вот что делает с женщиной неправильная любовь к неправильному мужчине.

— Тебе не всё равно, да? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу. И, наверное, если бы это был кто-то другой, я бы подумала, что он ищет слова. Но Морвен не искал слова. Он проверял, насколько честно может ответить.

— Нет, — сказал он наконец. — Не всё равно.

И я, кажется, прикрыла глаза слишком быстро, потому что в уголках опять стало горячо. Да что ж такое.

— Это очень неудобно, — пробормотала я.

— Что именно?

— Когда ты говоришь такие важные вещи таким спокойным голосом. Это гораздо хуже красивых речей. От них хотя бы можно отмахнуться. А когда ты вот так говоришь «не всё равно», хочется просто лечь и умереть от счастья.

— Не рекомендую, — сказал он. — Это осложнит кухонный график.

Я всё-таки рассмеялась. Тихо, хрипло, но рассмеялась. Он смотрел на меня, и в его лице что-то смягчилось. Если бы я не знала его так хорошо, не заметила бы. Но я знала.

— Хорошо, — сказал он.

— Что хорошо?

— Ты смеёшься. Так гораздо лучше.

Вот такие у нас были романтические моменты. Я лежу после отравления, как разваренная лапша, а он шутит про мой смех. Кто-нибудь другой сказал бы «ты прекрасна», «не пугай меня так», «я с ума схожу». Морвен говорил «так лучше».

И почему-то именно это пробирало меня сильнее.

Лейра вернулась через двадцать минут, хотя обещала пять. Видимо, решила, что, если я до сих пор не умерла, значит, король временно безопасен.

— Ну? — спросила она с порога.

— Я жива, — ответила я.

— Это пока.

Она поставила на стол новую кружку с отваром. Я посмотрела на кружку. Потом на неё.

— Нет.

— Да.

— Лейра.

— Рина.

— Я тебя ненавижу.

— И это взаимно. Пей.

Морвен встал.

— Я вернусь позже.

— Не надо, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Тишина.

Лейра подняла бровь так высоко, что ещё немного, и она бы ушла в волосы. Морвен остановился у двери.

Я лежала, смотрела в потолок и ненавидела себя. Очень продуктивно.

— В смысле, — пробормотала я, — не надо уходить надолго. То есть… не исчезай совсем. Потому что… ну… это глупо.

Лейра кашлянула. Очень подозрительно похоже на смех. Я бы её убила, если бы могла подняться.

Морвен повернулся. Посмотрел на меня. И сказал: