Пятнадцать закаленных пограничных волков, еще два часа назад мечтавших о грабежах и насилии, теперь сидели на снегу длинной цепочкой, понурив головы и боясь поднять глаза на возвышавшегося на крыльце маршала.

С боковой галереи, тяжело дыша под грузом, спустился старый Арчибальд.

Мажордом нес в руках большой кожаный седельный саквояж с двойными медными пряжками, снятый с обозной повозки наемников у ручья.

— Документы атамана, миледи, — старик с поклоном положил саквояж на деревянный стол у перил. — Всё в целости. Замки были опечатаны личным сургучом столичного нотариата.

Рейнар шагнул к столу.

Его пальцы сорвали застежки, раскрыв недра сумки. На полированное дерево легли три толстых пергаментных свитка с тяжелыми гербовыми печатями, перевязанные шелковыми шнурами.

Я подошла ближе, заглядывая в бумаги через плечо маршала.

Картина столичного заговора предстала перед нами во всей своей неприкрытой, грязной наготе.

Первый документ — оригинальный договор найма банды «Черных Воронов», подписанный лично виконтом Джулианом Моро. В нем черным по белому значилась сумма в две тысячи золотых крон за «силовое изъятие незаконно удерживаемого родового имущества» и обещание трети будущих доходов с оранжерей замка.

Второй — поддельный ордер на реквизицию с фальшивым оттиском государственной печати Окружного трибунала, выписанный продажным судьей Малкором.

А третий…

Рейнар медленно развернул третий лист, и его брови сошлись на переносице в жесткую, опасную складку.

Это было конфиденциальное письмо, адресованное двум влиятельным членам Высшего Фискального Совета в столице. В нем подробно расписывался план: после захвата «Верескового Холма» объявить графиню Верадель фон Райс погибшей от рук «неизвестных северных разбойников», земли передать под внешнее опекунское управление Джулиана, а древнюю Печать демонтировать силами подкупленных академиков и перевезти в столицу для личного обогащения заговорщиков.

— Какая потрясающая, законченная мерзость, — негромко произнесла я, чувствуя, как внутри поднимается холодное презрение. — Они планировали убийство и государственный переворот прямо под носом у тяжелобольного императора.

— Это не просто мерзость, Вера, — голос Рейнара наполнился убийственной, генеральской тяжестью. — Это высшая государственная измена первой категории. Вооруженный мятеж против территориальной целостности империи и попытка уничтожения стратегического артефакта государственной безопасности.

Маршал аккуратно свернул свитки и передал их капитану Каэлю:

— Капитан, опечатать личной маршальской печатью. Пакет пойдет в императорскую канцелярию с грифом чрезвычайной важности. Ни один столичный покровитель Моро теперь не сможет замять это дело. Они все пойдут под трибунал.

В этот момент внизу раздался истошный, жалобный всхлип.

Каменщик Бруно закончил откалывать последний кусок базальта у ступеней.

Джулиана Моро, чьи ноги наконец освободились из каменного капкана, рывком подняли на ноги двое рослых гвардейцев.

Виконт не мог стоять: его затекшие, посиневшие лодыжки подкосились, и он мешком осел на колени прямо в мокрую снежную кашу. На его запястьях с лязгом сомкнулись тяжелые железные браслеты.

Увидев, как Каэль убирает пергаменты в кожаный тубус, Джулиан окончательно понял, что петля на его шее затянулась намертво.

— Вера! — закричал он, судорожно дергаясь в руках солдат и волоча по земле разорванный подол своего грязно-зеленого бархатного сюртука. — Верадель, умоляю тебя! Посмотри на меня!

Гвардейцы подтащили его к подножию крыльца.

Джулиан упал лицом на ступени, прямо к носкам моих кожаных ботинок.

Он плакал навзрыд — настоящими, жалкими, позорными слезами законченного труса, осознавшего, что сказка о красивой столичной жизни подошла к концу:

— Вера… Я оступился… Меня запутали! Малкор обещал, что никто не пострадает! Он сказал, что мы просто заберем часть золота и уедем на юг! Я не хотел твоей смерти, клянусь Создателями!

Он поднял на меня заплаканное, покрытое синяками и грязью лицо:

— Вспомни наши первые месяцы в столице! Вспомни, как мы гуляли в садах Тюильри! Ты же добрая… Ты всегда была мягкой, ты прощала мне карточные долги! Забери заявление! Скажи маршалу, что это была семейная ссора! Я уеду… Я уеду в заморские колонии и никогда больше не появлюсь на этом континенте!

Я смотрела на него сверху вниз.

Ни тени былой боли. Ни капли застарелой обиды.

В душе было кристально, звеняще пусто — так бывает в отремонтированном доме, из которого наконец вынесли последний мешок с гнилым, смердящим мусором.

Я сделала шаг вперед, наклонилась и подняла со ступени ту самую сплющенную свинцовую пулю, которую он выпустил мне в грудь полчаса назад.

Металл был холодным и шершавым.

Я разжала пальцы, позволив свинцовой лепешке со звонким стуком упасть прямо в раскрытую ладонь Джулиана.

— Вот цена ваших клятв, виконт Моро, — ровно и спокойно произнесла я. — Вы проиграли свою жизнь не тогда, когда залезли в эту сточную трубу. Вы проиграли ее в тот день, когда решили, что чужую доброту можно безнаказанно топтать ногами, а чужую душу — продавать за карточные долги.

Я выпрямилась во весь рост, расправив плечи:

— У меня больше нет для вас ни жалости, ни прощения. У меня есть только закон. Уведите его, капитан.

— Вера! Нет! Не отдавай меня на рудники! Вера-а-а! — заголосил Джулиан, когда гвардейцы с рывком вздернули его на ноги и поволокли к арестантской повозке.

Его крики, переходящие в невнятный вой, быстро затихли за воротами.

Следом за виконтом поднялся атаман Шрам.

Одноглазый наемник, гремя кандалами, остановился у крыльца, выпрямился во весь свой немалый рост и отвесил мне короткий, уважительный поклон:

— Вы великая женщина, графиня. Мои показания на трибунале будут честными до единой запятой. Честь имею.

— Прощайте, атаман. Надеюсь, на рудниках вы найдете лучшее применение своим талантам, — ответила я.

Через десять минут тяжелый арестантский обоз в сопровождении полутора десятков вооруженных гвардейцев выехал за пределы крепости.

Ворота замка закрылись, отсекая прошлое окончательно и бесповоротно.

Над «Вересковым Холмом» воцарилась звенящая, чистая тишина, нарушаемая лишь радостным гомоном деревенских жителей.

Из кухни во двор уже спешила Агата с огромным дымящимся котлом наваристой ухи из озерной рыбы. За ней девчата несли корзины с пышным хлебом и кувшины с горячим сбитнем.

Мужики старосты Гордона, плотник Томас и каменщик Бруно, смеясь и хлопая друг друга по плечам, рассаживались за длинными столами прямо на теплых базальтовых плитах, празднуя победу.

С крыши донжона с довольным свистом спикировал Грими.

Фамильяр, сбросив боевую массу, снова уменьшился до размеров упитанного кота. Он плюхнулся прямо на край котла с ухой, чуть не окунув нос в бульон, и забавно заверещал:

— Агата! Рыбьи головы мои! Я сегодня сбил троих арбалетчиков и разбил кристалл погоды! Мне положена двойная пайка с хвостами!

— Ой, батюшки, да хоть весь котел забирай, защитник ты наш каменный! — счастливо рассмеялась кухарка, щедро плюхая в глиняную миску горгульчонка самый жирный кусок рыбы.

Я улыбнулась, чувствуя, как теплое, глубокое чувство домашнего покоя наполняет грудь.

Но тут мой взгляд упал на Рейнара, стоявшего рядом со мной у перил.

Маршал стоял неподвижно, глядя на веселящихся людей, но его правая рука непроизвольно прижимала левое плечо.

Я пригляделась.

Сквозь узкий зазор между черненым нагрудником и серебряным наплечником медленно, капля за каплей, сочилась темная кровь, пропитывая плотное черное сукно поддоспешника.