Женщина не спеша подошла к печке, присела на колени и раскрыла дверцу, подкинув дрова и широко раскрыв рот, из которого вырвались языки пламени. Печь разгорелась с новой силой и я, наконец, осознал, что она работница бани.

С таким же беспристрастным видом женщина разожгла посильнее и вторую печь, после этого уйдя восвояси.

— Счёт уж скоро на дни пойдёт до праздника, а у меня ещё конь не валялся в товаре! — воскликнул кто-то позади меня, и я заинтересованно навострил уши, обернувшись.

То разговаривали два орка, сидя на самой нижней лавочке.

— Праздник? Что за праздник? — вмешался в разговор я, особо не подумав своими желейными расслабленными мозгами. Орки переглянулись и усмехнулись.

— А-а, ты тот самый новенький, верно? Как ты умудрился за всё то время здесь ни разу не услышать про праздник урожая? — спросил тот, что покрупнее.

— Да как-то…к слову не пришлось ни у кого, вот и не знал.

— Праздник, который мы начали отмечать после победы над надзирателями. Все северяне и южане собираются на границе, рядом с маяком. Устраиваем ярмарку, танцы, песни, пьём и веселимся.

— Молодые сватаются друг с другом, можно барышню сердца найти, — мечтательно произнёс тот, что поменьше.

— Но в целом, этот праздник — напоминание о том, чем мы пожертвовали ради свободы и этой свободой мы обязаны наслаждаться.

Когда я вышел из бани, в голове было странное, тёплое и одновременно щемящее чувство. У них зарождаются свои традиции и обычаи, а руководство об этом знать не знает.

Ноги несли домой меня сами, а мысли жужжали наперебой. А если этот праздник — и есть своеобразная, нестандартная диверсия, коей так боится УСИ? То, что преступники объединяться не с идеей сбежать, а с идеей провозгласить себя новым государством?

P.S. Пока переваривал рассуждения и догадки, не заметил как использовал бусины, что мне подарила госпожа художница, и сплёл браслет. Бусины по цветам почти повторяли купленную мною картину. Думаю, получилось вполне неплохо.

На следующий день я всё же решила выйти: сидеть взаперти, уткнувшись носом в стену, и жалеть себя — занятие, конечно, простое и очень желанное, но совершенно бесполезное. Я немного успокоилась. Нет, я всё ещё злилась на тех двоих так, что внутри всё кипело, стоило только вспомнить, но я понимала, что если я не выйду из комнаты, то сойду с ума раньше, чем меня успеют отсюда вытащить.

Я спустилась рано. Брен уже стоял за стойкой и протирал кружки. Увидев меня, он чуть заметно улыбнулся. Может он правда был рад меня видеть?

— Доброе утро, Алатея, — сказал он негромко.

— Доброе, Брен.

Прошла в сторону кухни и остановилась у входа, потому что боялась заходить, но какого же было мое удивление, когда Кайласа там не оказалось. Это было странно, ведь он всегда приходил первым, даже когда я спускалась раньше всех, он уже стоял у плиты, что-то помешивал или ругался на непослушную кастрюлю, а сейчас здесь было пусто. Только гора грязной посуды в раковине напоминала о том, что кухня живая. Может он на меня злился? Ну и ладно, еще бы я задумывалась о чувствах преступника!

Я села за стол напротив раковины и очень долго смотрела на неё, думая о том, что больше не хочу тратить свои силы на эту дурацкую посуду. Я вспомнила недавно пришедшую в голову мысль, что могу помыть посуду магией, а кто мне что сделает за это? Подняла правую руку и медленно провела ей по воздуху. Одна тарелка задрожала, потом оторвалась от стопки и повисла в воздухе, губка последовала за ней. Я сосредоточилась, представив, как вода стекает по керамике, как грязь растворяется и исчезает. Тарелка послушно покружилась в воздухе, губка прошлась по ней, и тарелка, чистая и блестящая, аккуратно приземлилась на сушилку.

У меня вырвался довольный вздох. Это оказалось сложнее, чем я думала. Даже минотавра вчера ударить было легче, чем помыть посуду. Я провела рукой снова, и в воздух поднялась следующая тарелка. В голове я прокручивала одну и ту же мысль: что мне делать дальше? Когда меня вытащат отсюда, я вернусь в свой лес и больше никогда его не покину. Балбеска, зачем я вообще ушла? Захотелось посмотреть мир, что-то новое… а теперь я сижу в тюрьме среди убийц и не знаю, когда меня отсюда заберут.

Я так увлеклась своими мыслями и летающей посудой, что не заметила, как дверь открылась. Внезапный звук заставил меня вздрогнуть, и одна из тарелок, которую я как раз поливала водой, сорвалась. Она вместе с губкой грохнулась на пол, разбившись вдребезги.

— Ой, — вырвалось у меня.

Я перевела взгляд на дверь — там стоял Кайлас. Он переводил взгляд с осколков на полу на меня, и его лицо было таким же суровым, как в мой первый день. Я уже приготовилась к тому, что сейчас он начнёт кричать или тяжело вздохнет с осуждением, но он только хмыкнул, прошёл к плите и махнул рукой: одна из конфорок загорелась ровным, ярким пламенем.

Вот! Я так и знала! Магия! Он тоже жульничает! А считается ли это вообще за жульничество? Я улыбнулась сама себе, чувствуя, что этот маленький триумф возвращает мне хоть какое-то чувство контроля над ситуацией.

— А я всё думал, — начал Кайлас, ставя кастрюлю на огонь, — когда же до тебя дойдёт, что можно делать это магией, а не своими ручонками.

— А сам не мог подсказать? — спросила я, поднимая осколки магией и отправляя их в мусорное ведро.

— Зачем? Так веселее.

Он обернулся ко мне и… улыбнулся настоящей, тёплой улыбкой. Я моргнула. Кайлас улыбнулся мне? Я так удивилась, что чуть не выронила губку, которую только что подхватила магией. Пришлось отвернуться, чтобы скрыть смущение, и сосредоточиться на оставшейся посуде.

— Рад, что ты спустилась, — пробубнил он тише, чем обычно, будто надеялся, что я не услышу.

— А я уже что-то не очень, — буркнула я в ответ.

Он вздохнул. Я услышала его шаги, и когда увидела его рядом, то застыла, опустив тарелку в раковину, чтобы не разбить еще одну. Кайлас опустился передо мной на корточки. Я заметила, что он предварительно оглянулся в главный зал (наверное, убедился, что Брен занят другими делами и не увидит нас). Он сел так, чтобы смотреть на меня снизу вверх.

— Я знаю, что то, что ты увидела в лесу, для твоей природы неприемлемо, — сказал он тихо. — Когда-то давно у нас жила девочка-элафит. Она тоже была дриадой, совсем молодой. Ей тоже было больно от того, что животных убивали ради пропитания, а деревья рубили ради тепла и крова. Тогда мы ещё не были слаженным обществом. Нам было плевать на её чувства, на её боль. Мы все здесь были эгоистами.

— Элафит? — переспросила я, забыв про злость. — Где она сейчас?

Вот это находка! И почему я до сих пор не знала, что здесь есть еще дриада? Я очень хотела поговорить с ней, ведь элафиты такие древние и редкие духи леса. Я никогда не встречалась с ними, хотя всегда мечтала.

Кайлас опустил голову. Я заметила, как его рука потянулась к моему колену, но остановилась. Он положил её на стол, чтобы удержать равновесие, и поднял на меня глаза.

— Она погибла на войне, как и многие другие.

— Что? — выдохнула я.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— А потом, уже после войны, когда мы разделились на север и юг, у нас, южного поселения, было собрание. Кто-то не забыл о ней и её боли, поэтому мы долго думали, что делать с этим. Ведь совсем не рубить лес и не есть мясо многие из нас не могут по своей природе. Мы придумали обряд, правда, только для убийства животных. Мы благодарим их за жертву.

— Но это же не работает! — вырвалось у меня. — Вы всё равно отнимаете их жизнь.

— Да, но мы отнимаем её с благодарностью и сожалением.

Я хмыкнула: какие глупости! Им же плевать! Они просто придумали себе ритуал, чтобы успокоить совесть, да и откуда у них вообще совесть! Но я не стала говорить этого вслух. Может быть, потому что в голосе Кайласа слышалась искренность, а, может быть, потому что я устала спорить.