Викаса Вакан поднялась с трона, и её фигура нависла над нами всеми. В зале вновь воцарилась полная тишина.

— Удаляюсь для принятия решения.

Сухо сообщила старейшина, развернулась и ушла за ширму из шкур.

Я стоял, почти не дыша, ибо время растянулось в вязкую патоку. Было слышно как трещит огонь в костре, да кто-то тихо перешёптывается за спиной. Я смотрел на Вагни, на Хобин, на дедушку Бено, и ощущал, как нежно разливается в груди странное тепло. Это была надежда. Они не оставили меня, даже когда всё было против меня — они пришли мне на выручку. И это самое дорогое в мире сокровище.

Буквально через несколько минут староста вернулась. Она подошла ближе к краю возвышения, чтобы её было хорошо слышно и видно. Я увидел в её глазах что-то новое — смесь усталости и принятия.

— Йохан Наугрим, — произнесла она, и всё вокруг затрепетало. — Боги благоволят твоей душе. Слушай же решение Мудрейшей: ты понесёшь наказание за свои преступления, будешь отрабатывать провинность на мельнице с зерном. Будешь работать до тех пор, пока не докажешь свою преданность вновь. Но никто не посмеет причинить тебе вред, никто не посмеет осудить, ибо ты — наша надежда. Надежда на свободу от внешнего гнёта. Если ты согласен, то будешь жить среди нас, любить, наслаждаться бытием своим. Если нет — я не смогу защитить тебя, дитя.

Я смотрел на неё, и голос мой предательски задрожал, но я ответил:

— Я согласен! Буду работать, буду помогать. Сделаю всё, чтобы остаться.

— Да будет так, — Викаса Вакан вновь улыбнулась с той теплотой и нежностью, что так отдавались в сердце.

С меня сняли кандалы, а после на меня сразу же бросились с объятиями Хобин и Вагни, и я обнял их горячо в ответ. Я теперь не один, я связан с этим местом целиком и полностью. Теперь это — мой дом.

Мы просидели в этой маленькой комнате до самого утра. Через час я уже почти не могла сидеть на этом холодном полу, поэтому прилегла, положив голову Кайласу на колени, и он гладил меня по волосам, пока я не заснула. Мы не говорили о том, что будет в этот день. Мне казалось, что если я заговорю о будущем, оно обязательно рухнет.

Я проснулась от того, что дверь открылась слишком шумно. В комнату вошли мэр и его правая рука. Оба выглядели уставшими, а перья Соула торчали в разные стороны, как у взъерошенной курицы. Я хихикнула про себя, потому что подумала, что Пекке бы понравилось такое сравнение.

— Пора, — сказал Гаррик. — Жители собрались на площади. Они хотят высказаться.

Я встала, чувствуя, как затекли ноги. Кайлас поднялся рядом со мной и взял меня за руку.

— Мы готовы, — сказала я. Голос мой звучал тихо. Готовы ли мы на самом деле? Я понятия не имела.

На площади было многолюдно. Я не ожидала, что придёт так много существ. Думала, что все предпочтут остаться на празднике. Гаррик сказал, что после суда все вернутся к маяку, независимо от окончательного решения.

Все стояли полукругом, и в центре была пустая площадка для нас. Я чувствовала на себе сотни взглядов: кто-то смотрел с ненавистью, кто-то — с любопытством, кто-то — с надеждой, но я не видела злости. Интересно, что им наговорили, что они перестали быть такими агрессивными по отношению ко мне.

Я видела знакомые лица: Брен стоял в первом ряду, скрестив руки на груди; Бренда и Холман держали Пекку за руки; Лариэль стояла рядом с Горгом, и он держал её под локоть; Морвена смотрела на меня с беспокойством; Илира и Илиан стояли у самого края.

Гаррик поднялся на деревянный помост. Рядом с ним стояла Мира.

— Жители Валенсии, — начал Гаррик. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы выслушать вас. Мы хотим узнать, что вы думаете об Алатее. Она была среди нас полгода: работала с нами, ела с нами, жила с нами. Она не причинила нам вреда, когда могла. Она не предала нас, когда имела возможность. Теперь вы должны сказать: верите ли вы ей?

Повисла тишина. Я чувствовала, как колотится моё сердце, от стресса сжала руку Кайласа, и он сжал мою в ответ.

— Я первый скажу, — раздался голос Брена. — Я верю ей. Она работала на моей кухне, помогала, не жаловалась. Она не пыталась узнать наши секреты.

Брен смотрел на меня с улыбкой, и я почувствовала, как внутри разливается тепло.

— К тому же, — добавил он, ухмыляясь, — она единственная, кто смог выдержать шутки Кайласа и не сбежать. Я бы на её месте давно ушёл.

Толпа засмеялась, а лицо у меня залилось краской. Я расстроилась, что суд состоялся осенью, когда моя кожа так явно выдаёт, что я краснею.

Следующим заговорил Рорик — оборотень, с которым мы пересеклись в лесу, и чью собаку я угощала каждый раз, когда они заглядывали к нам в таверну.

— Я тоже говорю за неё, — сказал он. — Алатея защищала лес, животных, даже когда это было опасно для неё. Я думаю, она искренне хотела стать частью этого места.

— Она не умеет лгать, — добавила Илира. — Я видела, как она краснеет, когда говорит неправду. У неё это выходит просто ужасно.

Толпа захохотала. Я почувствовала, как краска заливает мои щёки, и Кайлас тихо хмыкнул рядом со мной, словно в подтверждение слов Илиры.

Голоса поднимались один за другим. Я видела, как существа, которым я помогала, которых я знала, которые стали мне семьёй, поднимали руки и говорили «я верю». Я смотрела на знакомые лица и чувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Каждый голос, каждое сказанное слово добавляло мне уверенности, что я не ошиблась, когда решила остаться. Конечно, были и те, кто оставался против меня. Кайлас всегда говорил мне, что не все существа в Валенсии такие понимающие и добрые, что некоторые не изменились, но у них есть свои районы, куда лучше не попадать. Вот и сейчас противились только они.

А потом я увидела… Ральфа. Он стоял в самом конце площади, у стены старого здания. Он стоял там, среди всех, и смотрел на меня.

— Я тоже хочу сказать, — раздался его тихий голос, похожий шелест листьев. Толпа затихла: эхо-люди редко появлялись публично, и многие не знали, как на это реагировать. — Я видел её душу, когда она пришла в лес, видел, как она боялась, сомневалась, плакала, когда лес говорил с ней, а потом я увидел, как она полюбила его, стала его частью. Вчера мы впервые говорили лично, и я с уверенностью могу сказать, что она — не предатель.

Толпа загудела: кто-то перешёптывался, кто-то кивал.

— Если эхо-человек говорит за неё, значит, она действительно чиста, — сказал кто-то из толпы. — Они не лгут.

Ральф стоял, размытый и тёплый, и, я готова была поклясться, что он улыбнулся мне. Не знаю, почему он не взял чей-то облик, может потому что на него слишком многие смотрели, а может, он умел это контролировать.

Толпа взорвалась новыми голосами. Я сжала руку Кайласа и почувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Кайлас притянул меня к себе и обнял, и я уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как он дрожит, хотя на улице было тепло.

Гаррик поднял руку, и тишина наступила почти сразу. Он оглядел толпу, в его глазах блеснула тёплая, довольная искра.

— Я не буду спрашивать, кто против, — сказал он. — Я и так вижу: все, кто хотел сказать, сказали. Вы дали ей шанс остаться. Мы не будем назначать никаких испытательных сроков, не будем ставить её под надзор. Единственное, что требуется от тебя, Алатея — быть честной с нами.

Я оторвалась от плеча Кайласа и с заплаканными глазами кивнула, смотря на размытого от слез Гаррика.

— Тогда пусть так и будет! — сказала Миранда. — Тогда праздник продолжается! Отправляемся обратно к маяку!

Площадь взорвалась радостными криками. И среди этого всего Кайлас снова притянул меня к себе. Его глаза блестели.

— Ты — моя семья, — сказал он, и его голос был тихим. — И я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, Кайлас, — прошептала я, улыбаясь и не в силах остановить слёзы. — И я никуда не уйду, даже если ты снова решишь пошутить про оленину.

Он усмехнулся и, не говоря ни слова, притянул меня к себе и поцеловал.