Я медленно подошла к лошади, чувствуя, как дрожат руки. Лошадь стояла неподвижно, лишь шевелила ушами и смотрела на меня тёмными глазами. Они с Кайласом были даже чем-то похожи, ха-ха! Я осторожно протянула руку и провела по её гриве. Она оказалась тёплой, мягкой и чуть влажной. Лошадь тоже фыркнула. Почему все фыркают на меня?

— Ты ей понравилась, — сказал кентавр с улыбкой.

Тогда я сразу смягчила свои мысли. Может почтальон фыркает на меня, потому что я тоже ему нравлюсь? А Кайлас когда-нибудь фыркал на меня? Может существа так и проявляют свою любовь? Фыркнул — значит нравишься.

— Как её зовут?

— Ветка.

Ветка! Да она была создана для меня! Часть леса, часть моей стихии.

Я улыбнулась и погладила Ветку(!) ещё раз.

Кайлас помог мне забраться на лошадь, а потом запрыгнул позади меня. Я чувствовала его дыхание на своей шее. Мы поехали по широким дорогам между холмами, и он обнимал меня, его руки лежали поверх моих, словно мы — одно целое.

Потом мы остановились на поляне. Высоко над водой, на уступе, откуда открывался вид на бескрайний океан. Кайлас спешился первым, помог мне слезть. Лошадь осталась у края поляны, опустив голову, а мы легли на траву. Ветер трепал мои волосы.

— Я знаю, что ты переживаешь, — сказал Кайлас, когда мы уже лежали на траве и смотрели на небо. — Но ты не одна. Я здесь, и я хочу, чтобы ты знала, что я останусь с тобой, что бы ни случилось.

Я повернулась к нему и заглянула в его чёрные глаза.

— Ты больше не боишься? — спросил он.

— Чего?

— Остаться здесь навсегда.

Я улыбнулась.

— Больше не боюсь.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Это было нежно и тепло, и я чувствовала, как он дышит, как он держит меня за руку. Мы лежали, глядя на облака, слушая, как ветер касается травы. Я думала о том, как правильно всё, что произошло. О том, как я впервые за долгое время не хочу никуда бежать.

P.S. Мы ещё долго тогда валялись на холме, пока не стемнело. На дне рождения Гаррика было очень шумно, но весело. Я хорошо провела время и даже выяснила, что его жену все называют Мира, а не Миранда. И почему для меня это стало открытием?

P. P. S. Это была моя последняя запись в дневнике. Я сохраню его для себя, на память.

В веренице ежедневных хлопот, я совершенно не заметил, как прошло уже, кажется, несколько недель с той вылазки на продовольственный склад. Пальцы чесались записать хоть что-то, ведь я уже привык к этому, но всё время был занят, даже минутки не выдавалось. Раньше мне казалось, что время течёт медленно, тягуче, словно патока, но сейчас…

Может быть, я начал по-настоящему жить?

За эти дни произошло столько всего тёплого и светлого, что пальцев на трёх пар лап не хватит, чтобы перечислить. Мы с Хобин ходили в библиотеку, в которую я планировал заглянуть, но всё никак не находил время. То было милое, уютное, деревянное здание в самом центре деревни. Крыша её явно выделялась среди других домиков, так как на ней была вырезана композиция барельефом — гном, эльф, птицелюд и человек, читающие книгу под звёздным небом и луной. Внутри библиотека оказалась небольшой, но очень располагающей уютом. Высокие полки были уставлены книгами в кожаных и тканевых переплётах, а в воздухе витал запах старой бумаги и совсем немного пыли. Хобин сразу же потащила меня в секцию со своей любимой поэзией. А после, когда мы устроились на удобных креслах в читальном зале, несколько часов подряд читала мне вслух стихи — про любовь, природу и свободу. Голос был её певучим и мягким, и я заслушался, совершенно забыв про время.

Как-то Вагни позвал на прогулку вечером, после совместного ужина. Загадочно так сказал, что мол: «Пойдем в одно место, ты обязан его увидеть». Я не стал спрашивать в какое место и для чего, просто накинул тулуп и пошёл за ним. Мы поднялись на высокий холм, близ непроходимых гор, откуда открывался отличный вид на бескрайние заснеженные равнины, даже можно было рассмотреть границу, а главное — маяк. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в буйство красных, оранжевых и розовых оттенков. Сияние переливалось на снегу, и я стоял, глядя на это животрепещущее великолепие, и чувствовал, как внутри разливается спокойствие и умиротворение. Вагни просто молчал рядом, и поглядывал то на меня, то также вдаль. Мы простояли так совсем немного, пока последние лучи не скрылись, и только тогда он сказал:

— Что-ж, теперь ты видел самую красивую часть Фроствига. Я всегда прихожу сюда, чтобы привести мысли в порядок.

Я улыбнулся, и мягко похлопал его по спине.

— Спасибо, что показал, это и правда…отличное место, — шепнул в ответ я, не смея портить сложившуюся атмосферу.

Ещё, Хобин в выходные потащила нас с Вагни на поэтический вечер в местную таверну. Заяц сопротивлялся, так как отчаянно не хотел брать свободный день, но под натиском уговоров этой милейшей дамы не смог, в итоге, слинять. Моментами, я всё ещё ловил себя на мысли, что мне весьма странно слушать, как трогательно полуорк писал о своей тоске по дому, как эльфийка воспевала красоту северного сияния, как человек, с бесчисленными шрамами на лице, читал прозу о потерянной любви. Но эта странность сошла на нет, когда в конце вечера состоялось чаепитие. Простое чаепитие, где все просто разговаривали, делились впечатлениями и говорили совершенно о простом и житейском.

Если в эту тюрьму всё же закладывалась цель исправить существ, сошедших с праведного пути, то она была выполнена на все сто процентов. Да только не усилиями надзирателей, а самими существами. Именно их совместный труд и добросовестность сотворили настоящее чудо.

Сегодня утро началось как обычно — я проснулся в отличном расположении духа, встал, привёл себя в порядок и отправился на утреннюю рыбалку. Солнце поднималось над горами неспеша, и, наслаждаясь небольшой прогулкой до воды, я даже пару раз останавливался, чтобы подышать морозной хвоей.

Рыба клевала на удивление хорошо, и я очень быстро набрал свою дневную норму всего за несколько присестов. Решив не уходить после обеда, я остался и на вечернее, время от времени подходя к стареньким рыбакам и болтая с ними обо всём на свете.

И ведь ничего не предвещало беды.

Громкий, резкий треск, будто кто-то разорвал плотную ткань, пробил в перепонки ушей. Вместе с тем, моё сердце рухнуло куда-то вниз. Я резко поднял голову и увидел, как в том месте, где рыбачил деда Бено, лёд пошёл трещинами.

— Бено! — закричал я, вскакивая с места, и рванул в его сторону.

Шум крови в ушах и ударивший адреналин заглушали бешеный ритм сердца. Когда я приблизился, лёд под моими ногами также предательски хрустнул, и я замер, пытаясь дышать через нос. Я протянул лапу деду Бено, и тот схватился за неё своей дрожащей рукой.

— Крепче! — мой рык привлёк других рыбаков, и пришлось добавить, — Не сметь подходить! Назад!

Лёд под нами начал трескаться сильнее, слишком мало времени.

— Бросай меня, сынка! — закричал старик, — Спасайся сам!

Собрав все силы, я рванул Бено на себя, отбрасывая его на безопасный участок льда. Тот покатился по снегу и его оттащили дальше несколько рыбаков.

Фатальной ошибкой было в тот момент расслабиться. Лёд под ногами провалился, и я ушёл под воду. Холод ударил по телу с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я инстинктивно пытался всплыть, но одежда и тяжёлый тулуп тянули вниз. Ледяная вода сковывала лёгкие, и я почувствовал, как темнота затягивала меня в свою бездну.

Сознание угасало, и мне мерещился тёплый свет в моём доме, аромат чая, и смех за столом, большие, смотрящие в самую душу глаза Хобин, мягкие лапы Вагни, а ещё деда Бено, похлопывающего меня по плечу.

Я сжал челюсти и, собрав последние силы в кулак, начал что есть мочи грести лапами. Вода сопротивлялась, пыталась утащить меня на дно и сожрать темнотой. Холод проникал в каждую клеточку, но я не останавливался. Я пробивался к свету, на поверхность, и через несколько секунд моя голова вынырнула из воды. Когти вцепились в край льда, и я отчаянно пытался подтянуться, превозмогая боль и дрожь.