Пока приводил в порядок домик, вычищая столетнюю пыль и чудом выжившую насекомую живность, не заметил, как солнце село. Матрас был старым и жёстким, одеяло — пуховым, так что покрыл его поверх — так немного лучше. Печь топила на ура, поэтому в домике было тепло и, в какой-то странной и извращённой степени, уютно. Поэтому я отрубился сразу, как только тело приняло горизонтальное положение.

На удивление, сон был спокойным до самого утра, а проснулся так, будто поездом переехали. Кости ломило, а голова тяжёлая — но зато позже обнаружил на пороге добротный ящик с продуктами — несколько замороженных куриц и рыбин, яйца и свежий хлеб. А на крышке записка:

«Привет-привет, хвостатик! Вот продукты на первую неделю — благодетель от Викаса Вакан! Будь хорошим мальчиком и не разочаруй Её, работай усердно. Удачи!»

И снизу подпись, украшенная звёздочками и сердечками: «Твоя новая подруга, Хобин!».

Я даже нахмурился, пытаясь выискать в этой записке какой-либо скрытый шифр или что-либо подобное мне известное. Так ничего и не нашёл, но в материалы отчёта прикрепил.

Самокрутка истлела между пальцев, намереваясь обжечь, но отправилась по идеальной траектории прямиком в ближайший сугроб, ворчливо шипя и угасая. Я, окончательно продрогнув, посеменил обратно в домик. Пора собираться на рыбалку, нельзя упасть в грязь лицом в первый же день.

P.S. Нужно не забыть запросить тройную оплату жалования за тяжёлые условия жизни и труда на миссии.

К ужину я так и не спустилась. Наверное, слишком сильно загрустила по дому. Я слышала, как тавернщик, вроде его зовут Брен, приходил к двери и звал, но потом сдался и ушел. Кто-то принес ужин через пару часов прямо под дверь и снова ушел. Я, конечно, поела. А что еще делать: голод не давал уснуть.

На следующее утро я все же спустилась на первый этаж, когда солнце уже поднялось над крышами. Снова напавший голод гнал меня вниз, как молодого оленя на водопой.

Таверна утром выглядела иначе: не было вчерашней толпы, не было шума и споров. Только несколько фигур в углах: кто-то пил чай, кто-то клевал носом над пустой кружкой. Пахло свежим хлебом, жареным луком, супом и морем. Морем здесь, казалось, пахло всегда.

Тавернщик сидел за одним из столов и протирал кружку. Увидев меня, он кивнул на стул напротив.

— Садись. Есть будешь?

Я села, а посох поставила рядом, прислонив к столешнице.

— Да, пожалуйста, если можно.

— Пока что можно, — посмеялся он.

Через минуту он поставил передо мной миску с дымящимся супом и ломоть хлеба. Я уставилась на еду, как на чудо: на учениях нам говорили, что на Мнаре голодают, что еда у них это роскошь.

— Почему вчера не спустилась?

— Не знаю, мне было неловко.

Он усмехнулся, помотал головой и замолчал. Я хлебала суп и чувствовала, как тепло разливается по животу. Настроение стало лучше, но я все еще скучала по дому и уже успела десять раз пожалеть, что согласилась на эту работу.

Брен смотрел на меня все время, и меня это начало смущать… Вдруг он умеет читать мысли?

— Мнара, — сказал он, словно отвечая на мой незаданный вопрос, — это не курорт. Ты уже поняла.

— Как вы смогли все здесь отстроить до такого вида? — спросила я с набитым ртом, стараясь влиться за «свою». В мире снаружи это посчитали бы некультурным, но тут вряд ли кто-то обратит на это внимание. Я все еще считаю их варварами и невоспитанными существами, которые врут и стараются навредить ближнему.

— Дома здесь стоят со времён мира людей. Бывшее поселение, которое потом стало тюрьмой. Мы их реставрировали все вместе.

— Все здания? Вместе?

— Ага. Крыши текли, стены трескались, окна не закрывались. Первый год только и делали, что чинили. Вроде держится.

Я посмотрела на потолок: выглядело качественно, как в каком-нибудь доме при дворце в мире снаружи.

— И сколько вас здесь?

— Около трёхсот.

Я удивлённо подняла брови: мне говорили их здесь почти пятьсот.

— А я думала, больше, — осторожно сказала я.

Брен помрачнел.

— Раньше так и было. Три года назад была война против надзирателей. Мы победили, но многих не досчитались.

Я не стала спрашивать подробностей, побоялась показаться странной. Я пыталась спросить у Брена еще и про северные деревни. Он скривился и сказал, что там «своя атмосфера». Я не знаю, что это значит, но Йохан — профессионал. Он справится. Наверное.

— Что со мной будет дальше? — спросила я, чтобы отвлечься от темы. — Как здесь вообще выживают?

— Работают, — Брен опёрся локтями на стол. — Ты, зелёная, если хочешь и дальше есть в моей таверне, придётся платить.

— А если у меня нет монет?

— Здесь ни у кого нет монет. Мы платим работой. У нас так заведено: новеньким дают время освоиться. Если кто-то согласится тебя приютить и работать за тебя — живёшь припеваючи первое время. Если нет, то берёшь лопату и идёшь картошку копать.

— А если я ничего не умею? — спросила я.

— Научишься. Все здесь учились. Даже этот угрюмый повар, — он кивнул в сторону кухни.

Я проследила за его взглядом, но серого тифлинга не увидела. Только мелькнула тень за прилавком.

— Как вы смогли выстроить такое общество? — спросила я. — Без драк, без убийств?

— Это, — Брен поднял руку. На запястье у него тускло блестел серебристый браслет. — Браслеты. Если используешь физическую или магическую силу, чтобы кого-то ранить, то получаешь очень сильный разряд. Сначала, конечно, все не дружили, но некоторые здесь уже почти шесть лет. Так что… привыкли. Ну, все еще жалуются друг на друга, но уже больше в шутку, чем с претензиями.

Я машинально коснулась своего браслета. Он был холодным и гладким, как намордник, только на запястье.

— А если случайно?

— Браслет определяет намерение, — сказал Брен. — Не бойся, если чихнёшь слишком сильно, он тебя не убьёт.

— Спасибо, успокоил.

Я снова принялась за суп.

— Ты не переживай, никто тебя здесь не обидит, — добавил Брен.

Рядом с нашим столом внезапно выросла фигура. Я подняла голову и увидела серого тифлинга.

Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз: серая кожа, белые волосы, рога, уходящие назад и в стороны, и белые глаза. Почти как мои, только без желтизны.

Он усмехнулся.

— Что, понравился суп из оленины?

Я замерла, а ложка застыла у рта.

Оленина… Оленина?!

Я сидела с полным ртом супа, и в тот же миг моё тело среагировало быстрее головы: я выплюнула суп обратно в миску, но большая часть попала на Брена.

Он замер, раскрыв руки и закрыв глаза, полностью в оранжевых брызгах, пока я с ужасом смотрела то на тифлинга, то на Брена, то на суп.

— Кайлас, — процедил сквозь зубы Брен, — ну и зачем ты это сделал?

Кайлас засмеялся, смотря на меня, а Брен медленно вытер лицо рукавом.

— Нет в твоем супе оленины, Алатея, — тише добавил тавернщик. — Он просто пошутил.

— Не смешно, — сказала я.

— Мне было смешно, — ответил Кайлас.

Я медленно отодвинула тарелку от себя подальше на всякий случай. Злость начинала закипать внутри меня. Мне и так было грустно и неприятно находиться здесь, но теперь… Оленина, как вообще можно было сказать такое дриаде? Он меня бесит! Мои глаза загорелись, я почувствовала, как магия просыпается в груди, как ручеёк, который вдруг стал рекой. Я не хотела этого, но обида была сильнее меня. Я вспомнила слова Брена и направила свою энергию не на Кайласа, а на то, чтобы разозлить его.

С кухни донёсся шум, похожий на взрыв, а потом еще один, словно что-то металлическое упало на пол.

Кайлас резко обернулся, быстрым шагом дошел до прилавка и перегнулся через него. Я знала, что он там увидит: кастрюля с остатками супа разлетелась вдребезги. Кайлас обернулся обратно к нам, а улыбка его уже исчезла.

— Ты, — сказал он тихо, указывая на меня и медленно подходя к нашему столу.