Жители здесь не были мне врагами, но я всё равно не хотела оставаться. Здесь я была никому не нужна.

Я хотела уйти, но в то же время я боялась выходить на связь с начальством. Боялась, что если я отправлю хоть одно сообщение — если Йохан выйдет на связь со мной, или кто-то найдет и прочитает мой дневник, — всё рухнет. Моя ложь, мои попытки вписаться, мои новые, едва начавшиеся связи. Я боялась себя выдать.

Я свернула на узкую улочку, ведущую к таверне. Мои мысли всё ещё путались, и я почти не смотрела под ноги. И зря: я налетела на кого-то, едва не потеряв равновесие.

— Ой!

Я отшатнулась и увидела перед собой девушку. Она была чуть ниже меня с бледно-голубой кожей, влажными черными волосами и уши у нее были необычными, как плавники у рыб. Она сжимала в руках стопку книг, и одна из них уже выскользнула и упала на камни.

— Простите, — сказала я, опускаясь на корточки и поднимая книгу. — Я не смотрела…

— Это я виновата, — ответила она мягко. Голос у неё был тихим. — Вечно хожу и смотрю под ноги, и всё равно вечно в кого-то врезаюсь.

Она взяла книгу из моих рук и застенчиво улыбнулась. Я заметила на ее шее жабры. Наверное она из подводного мира, о котором говорил Брен.

— Ты та самая новенькая, да? — спросила она. — Алатея? Я слышала про тебя в лавке Сафиры.

— Да, — кивнула я. — Алатея. Очень быстро здесь распространяются слухи.

Я понятия не имела, кто такая Сафира.

— Илира, — представилась она. — Да, это так. Прости, что налетела.

— Ничего, — сказала я. — Я тоже не смотрела.

Мы постояли молча. Илира поправила стопку книг в руках и подняла на меня взгляд поджав губы.

— Если захочешь как-нибудь зайти, — сказала она, — я работаю в библиотеке. Это в паре кварталов от таверны. У нас есть чай.

Мы улыбнулись друг другу, и Илира пошла дальше. Я смотрела ей вслед и думала о том, что в этом месте, где каждый (или уже, наверное, не каждый) — преступник, так много добрых существ. Теперь я шла к таверне и улыбалась впервые за долгое время не через силу или чтобы казаться дружелюбной.

Почтальон, конечно, до сих пор игнорировал меня, но я решила, что не сдамся. Может, если принести ему ведро воды или просто постоять рядом и помолчать, он тоже однажды улыбнётся или хотя бы фыркнет в знак примирения.

Я остановилась у входа в таверну, почувствовала запах готового супа, услышала голос Кайласа, а откуда-то доносился смех. Я не знала, что делать. Все еще хотелось домой, но и это место начало казаться не таким уж плохим.

Я толкнула дверь и вошла. Кайлас стоял у прилавка и разговаривал с тифлингом, с женщиной с красной кожей, но когда я вошла, он бросил на меня короткий взгляд, потом обернулась и женщина. Я ничего не сказала, поджала губы, прошла за прилавок и взяла свой фартук. Он не спросил, как всё прошло, а женщина улыбнулась ему в ответ на кивок и ушла из таверны. В раковине уже была гора посуды, поэтому я принялась за работу, а через минуту рядом со мной появилась кружка с горячим чаем.

P.S. Я так и не выяснила, за что сел Кайлас. Неужели он правда уничтожил целый народ? Или это была шутка? А вдруг он здесь по ошибке?

P.P.S. И кто была эта женщина-тифлинг, которая с ним разговаривала? Неужели у него есть девушка? Хотя какая мне разница…

Агент: Йохан??????

Дата: ??? день месяца????????????? год с Основания

Лёгкие будто сжигало учащённым дыханием, от чего упиравшийся арбалет в грудь ощущался ещё острее, даже сквозь плотный тулуп. Ни миллиметра для манёвра, а голова мгновенно перестала соображать, активируя реакцию «замри». Заострённые зрачки сузились, уши навострились, в горле и так было сухо, а сейчас оное так позорно сжалось. Глаза незнакомца глубокие, тёмные, также поблёскивали в прорези капюшона и шарфа. На шерсть нас обоих липли колючие гранулы снега, ветер завывал ещё громче, бил, словно в истерике.

Он изучал меня.

Изучал как подозрительный, вражеский объект на своей территории. Мне стало дурно, как если бы меня увидели обнажённым. В столь уязвимом и беспомощном состоянии ещё ни разу не представал ни перед кем. Я очень медленно поднял лапы вверх, и походная сумка сползла с плеча, оставшись висеть на локте, со второй же сбросил сетку с рыбой прямо на снег между нами. Нельзя показывать слабину.

— Я рыбак, — как бы ни старался, всё равно без дрожи в голосе не обошлось. — Я заблудился, безоружен. Помогите мне, пожалуйста!

В такие моменты лучше всего притворятся самым безобидным существом на планете, глазами хлопать, можно даже косить под дурачка.

Незнакомец помолчал несколько долгих, мучительных секунд. Его рука ровная, непоколебимая, а глаза вновь начали смерять и оценивать. Ветер завывал между деревьями, и где-то в самой глубине леса треснул сук. Если этот тип решит, что я угроза, то я даже не успею дёрнуться. И пока я судорожно вспоминал, в какой карман сунул нож, тот подал голос вновь.

— Идём, — кротко бросил он и опустил арбалет, но всё ещё держал в руках, наготове. Повернулся и ушел в темноту, даже не проверив, следую ли я за ним. Либо это абсолютное бесстрашие, либо крайняя стадия кретинизма. Скорее всего, он знает эти места настолько хорошо, что может ловко двигаться в такую лютую непогоду.

Я последовал за ним, потому что выбора как такового у меня точно нет. Коленки всё ещё подрагивали, я схватил сетку с многострадальной рыбой, поправил на плече лямку походного мешка и постарался ступать ровно, так как самому приходилось проделывать лыжню. Тулуп мой насквозь промок, и стал заметно тяжелее. Как только этот тип двигался так быстро, скачкообразно, и даже не проваливался? Ещё умудрялся лавировать между стволами деревьев, будто видел дорогу сквозь пелену метели. Его фонарь, словно путеводная звезда, как в сказках древних людей.

— Сюда, — бросил незнакомец небрежно, через плечо, и я послушно свернул за ним по пятам. Сквозь плотные ели начинает пробиваться свет, а на моей уставшей, почти истерзанной лишними приключениями душе, стало легче. По мере того, как мы вырывались из гущи леса, метель постепенно стихала, и я начал различать очертания знакомой утренней дороги. Только вот теперь лыжни совершенно не стало видно, всю запорошило.

Черт, я реально, как последний идиот, шёл параллельно деревне. Просто сбился с направления и шпарил по прямой. Стыд обжёг похлеще мороза, и захотелось откровенно ударить себя по лицу. Запаниковал, нарушил столько инструкций начальства сколько мог, да ещё и этому типу, размахивающему оружием направо и налево, наверняка буду должен за спасение.

Наконец деревья расступились, и я увидел многочисленные огоньки, фонари и костры. Домики были совсем близко, в каких-то метрах пятидесяти. Из них начали выползать заключённые, метель то закончилась, и вновь на улице закипела жизнь. Благодаря мягкому свету фонарей, разноцветным гирляндам, играющим и переливающимся необычными цветами, тут и там на крышах, ночью здесь уютнее по всеобщей атмосфере, чем днём.

Я заметил, как мой спаситель, что чуть не стал губителем, стянул лохматый капюшон, а после него и шарф. Теперь его, наконец, стало можно рассмотреть получше. Кажется, зайцелюд. Длинные чёрные уши после освобождения из-под капюшона встали торчком, будто два локатора. Короткие волосы заметно щетинились, лицо с островатыми чертами, даже резкими, и смотрел таким уставшим, почти потухшим взглядом. На первый взгляд он моложе меня.

Он дёрнул головой, мол, пошли дальше, и я почувствовал, что он не потерпит медлительности, поэтому торопливо посеменил следом.

С благоговейным блаженством увидел на горизонте свой домик и вот, уже в сладком предвкушении повернул к нему, намереваясь завалиться в постель и забыть этот вечер как страшный сон, как вдруг…

Я замер и увидел, что крыша, кошачья мать её побрала, частично обвалилась. Далеко не полностью, но на склоне, где выходит печная труба, доски прогнулись внутрь, образовав дыру, через которую в дом, наверняка, намело здоровенный сугроб. Видимо, прогнившая древесина не выдержала перепада температур и тяжести скопившегося сверху снега, преподнося мне вот такой вот сюрприз. По спине мурашки пробежали, а что, если бы я в этот момент был всё ещё внутри?