В конце концов он удалился. Две минуты спустя в душе зашумела вода. Сибилла открыла глаза — её расширенные зрачки были полны страха. Она делала короткие, прерывистые вдохи, чтобы убедиться, что её обонятельные рецепторы не обманывают её, что это не плод её воображения… Ей хотелось только одного: сбежать из этого кошмара.

Она просунула руку под кровать, достала стакан и выпила половину его содержимого. Ей нужны были лекарства, чтобы быстро погрузиться в сон, и если этой ночью ей приснится сон — ну и ладно. Она была слишком измучена, слишком отвращена этим характерным запахом, напоминающим смесь холодного мяса и чего-то вроде аммиака.

Эрван вонял смертью.

Его звали Кевин Бушар, ему было двадцать восемь лет, он был безработным и проживал в одном из домов района Фонбарлетт. Он числился в полицейских базах данных, в частности, за торговлю наркотиками и грабеж с применением насилия, за что семь лет назад был приговорен к году лишения свободы без условного срока. После снятия отпечатков пальцев, забора ДНК и медицинского осмотра, проведённого ночной бригадой, он теперь томился в камере предварительного заключения.На данный момент полицейские отпустили Элисон Ларби, известную как Сноу, домой. Что касается Жан-Пьера Тюйяра, клиента, то Вик попросил управляющего не выпускать его до утра. Небольшой урок, который он, без сомнения, не скоро забудет. Своего рода «закуска» по сравнению с будущими неприятностями, которые его ждут со стороны Бригады по борьбе с сутенерством.

Было 4 часа утра. Вик и Вадим выпивали очередную чашку кофе в своём кабинете, ожидая назначенного судом адвоката. В такое время суток пустые помещения, едва освещённые, наводили уныние. Именно из-за таких ночей распадались семьи полицейских, а жены, исчерпав запас терпения, переставали поворачиваться в постели, когда их мужья наконец-то забирались туда. Вадим стоял неподвижно в полумраке, уставившись на документы, полученные из лаборатории в конце дня. Ничего: на карабине и веревке не обнаружили никаких следов.

— Я почти не видел Элизабет после развода, — выдохнул он.

Вик посмотрел на него блестящими глазами. Начались признания.

— Может, два-три раза в месяц, когда она забирала Томаса на выходные или на каникулы… После нашего расставания она полностью посвятила себя работе, словно хотела наверстать упущенное. Ей действительно нравилось лечить людей, помогать им выздоравливать.

На мгновение он разглядел лицо своей бывшей жены в окружающих тенях, но затем образ затуманился и исчез. В конце концов, единственное, что ей не удалось исцелить, — это их брак. Вик поставил стаканчик и подошёл к окну. Безжизненный проспект… Светофоры, разбрызгивавшие на асфальт свои меняющиеся оттенки…

— Она никогда не делилась с тобой своими трудностями? — спросил он. — Своими страхами? Чем-нибудь, пусть даже мелочью, что могло бы так или иначе связать её с нашим расследованием?

— Я об этом думаю с тех пор, как ты нашел верёвку и карабин, но ничего не приходит на ум.

— А ты думал о том, что это может быть след одного из её бывших пациентов?

Вадим приподнял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Эта мысль уже несколько раз приходила мне в голову, и она кажется мне всё более правдоподобной. Элизабет работала в психиатрии с военными — парнями, которые пережили многое и страдали, в большинстве своём, от посттравматического стрессового расстройства.

Наши жертвы тоже пережили мучения при жизни. Мне кажется, что всё это связано с психическими расстройствами. С той средой, в которой вращалась Элизабет.

— Ты сам это сказал: она лечила военных. Меропа же ни в чём не похожа на военную.

— Я знаю… Но она, очевидно, пережила травму, точно так же, как и жертва у пруда.

Вадим обмяк, прислонившись к спинке кресла. Усталый.

— Как ты думаешь, кто этот убийца? Военный, который когда-то попадал в руки Элизабет и который… который пересекся с её жертвами в ходе их лечения? Что-то в этом роде?

— Я не знаю, это просто гипотеза, которая мне не кажется глупой. В этих убийствах есть что-то очень упорядоченное, контролируемое. Несмотря на кровавую бойню, всё аккуратно, ничто не выходит за рамки. Убивать так хладнокровно — это не каждому по силам. А ещё эти переделанные лица — это снова возвращает нас в мир больниц. В среду Элизабет.

Вик вернулся в центр комнаты и остановился возле их доски.

— Если убийца связывает свои преступления с ней, значит, она играет важную роль в его схеме. А ты, её родители, не нашли ли вы записок, тетрадей, документов, когда очищали её квартиру? Что-нибудь, где могли бы фигурировать имена пациентов?

— Она ничего не приносила домой из своей профессиональной жизни. Так было уже в те времена, когда она работала в военном госпитале в Лионе. Она видела солдат, возвращавшихся из зарубежных операций совершенно разбитыми, но при этом она была такой же, как мы, — никогда не говорила обо всём этом… А потом, после развода, она полностью погрузилась в работу в Лонжепине. Поскольку этот центр частично засекречен, ты, наверное, догадываешься, что она не стала бы таскать с собой документы, связанные с тем, чем там занималась.

Лонжепин… Деревня ученых, затерянная посреди леса Гранд-Шартрез, примерно в пятидесяти километрах от Гренобля. Зона, контролируемая армией. Вик вспомнил похороны Элизабет. Конечно, там было много родственников и друзей, но несколько чопорных типов в форме, с квадратными челюстями и кепи в руках, тоже настояли на том, чтобы в последний раз попрощаться со своей коллегой. Среди них его особенно поразил лысый мужчина со стеклянным глазом. Холодное, безжалостное, почти искусственное лицо.

— Там она тоже занималась людьми с посттравматическими расстройствами?

— Нет, никакого отношения. Она помогала солдатам-ампутантам или парализованным адаптироваться к своим высокотехнологичным протезам, управляемым мозгом… Короче, не ищи, в этом направлении копать нечего, — вздохнул он.

Вик должен был признать, что эта зацепка была рискованной и вряд ли пригодилась бы, но он никак не мог избавиться от мысли, что между этими двумя убийствами и миром психиатрии, в котором вращалась Элизабет, существовала какая-то связь. Так или иначе, она пересеклась с убийцей. И тот хотел дать им это понять.

В этот момент в их кабинет зашел сержант из ночной смены, чтобы сообщить, что адвокат Бушара уже на месте и смог поговорить со своим клиентом несколько минут. Вик положил руку на плечо коллеги.

— Пойдем, заставим этого ублюдка выплюнуть свою ложь.

Кабина для допросов. Белые стены и линолеум, стол толщиной с сигаретный лист, четыре стула, столь же неудобные, как школьные, и компьютер с камерой, чтобы всё снимать. Вик скучал по временам, когда пощёчины не оставались безнаказанными и имели дарование развязывать языки. Теперь с правонарушителями нужно было «обращаться хорошо, - не забывая заботиться об их благополучии, иначе рисковали всё испортить из-за формальных нарушений. Полицейский на мгновение вспомнил о Мари-Поль Курвье. В вопросах формальных нарушений он теперь разбирался…

Кевин Бушар, судя по всему, получил инструкции от своего адвоката, сидевшего рядом. Он сидел, как на иголках, на стуле, положив ладони на бедра. Подстриженные брови, безупречная прическа даже после пяти часов под арестом, одет как криминальный авторитет из пригорода: толстая золотая цепь на толстовке с капюшоном Givenchy, кроссовки и широкие брюки Balenciaga. Вик, скрестив руки, прислонился к стене. Едва успев сесть напротив подозреваемого, Вадим включил запись и начал быстро говорить, раскладывая снимки с места преступления как игральные карты.

— Узнаёшь?

Бушар отшатнулся.

— Вы совсем с ума сошли. Это… чертова бойня. Я даже не знаю, что я здесь делаю.

— Не знаешь, что ты здесь делаешь? Карла, это тебе о чем-нибудь говорит?

В комнате наступила тишина. Парень бросил взгляд на своего адвоката, которого вытащили из постели и который даже не понимал, о чем идет речь.