Сибилла вновь видит всё это. Ей кажется, будто она парит в двух метрах над этой сценой. Ощущение, будто в глубине её мозга запустили череду ужасающих слайдов. Чёрно-красная форма пожарных. Спасатели в водолазных костюмах, исчезающие в солоноватой воде. Машина скорой помощи, вон там, вдоль дороги, с которой скатился автомобиль. Мир разбивается на осколки, фрагменты пейзажа разлетаются вдребезги, когда её взгляд падает на маленькие носилки, накрытые простыней, которые мужчины переносят с берега к машине скорой помощи. Их лица неподвижны. Их лица — это воплощение смерти.

Ей хочется закричать, но из горла вырывается лишь бульканье. Вместо крика лопается большой пузырь крови. Она чувствует что-то похожее на мелкий гравий во рту и на губах. Странное царапанье ощущается, когда она кончиком языка пробегает по коренным зубам. Боже мой, её зубы… Она всё ещё улавливает голоса, движения. Слышит, как открывается боковая дверь. Тесное помещение, забитое аппаратурой и медицинскими препаратами. В отражении очков человека, склонившегося над ней, она разглядывает лишь кашу из крови и раздробленных костей. Последнее, что она замечает, — это отсутствие собственного лица.

Внезапно женщина из навигатора прогнала эти ужасные воспоминания. Сибилла резким движением выбросила диск, и тот полетел на пассажирское сиденье. Она включила поворотник и свернула на съезд в направлении Булонь-сюр-Мер. Её память, конечно, была в клочьях, но эти образы — тот момент, когда её увозили в скорой помощи, и мёртвое тело её сына, которое грузили в другую машину, оставались нетронутыми. Если её проклятый, сбившийся с рельсов разум пытался защитить её, то почему же он позволял ей получить доступ к этим ужасам, к этим гнусным подробностям аварии, произошедшей год назад? И почему она сама навязывала себе всё это, слушая эту проклятую песню?

Пока она размышляла, по радио прозвучала ужасная новость: крушение пассажирского самолёта в Пиренеях. Кровавая драма посреди ночи. Сто пятьдесят пассажиров — матери, отцы, дети — лишились жизни. Вот почему Сибилла отказывалась верить в Бога. Как можно позволять смерти и болезни уничтожать невинных? Позволять им косвенно разрушать жизнь выживших? Для неё выжить, когда её ребёнок исчез, действительно стало самым страшным наказанием.

Северный город вырисовывался перед ней под однообразно серым, почти чёрным небом. Набор старых камней, раскинувшийся по склону, вдали уходил в холодные воды утомлённого синего цвета. Сибилла узнала крепостные стены, базилику. Забытые ощущения поднимались к ней из глубины души: пляж, запахи рыбы на припортовом рынке. Когда это было? Была ли она в Булонье с детства? Она не знала. Амнезия искажала время, растворяла месяцы, поглощала годы.

Через десять минут она припарковалась рядом с колонной Великой армии. Статуя Наполеона охраняла мемориальный комплекс, повернувшись спиной к Англии. Место памяти, которое, без сомнения, её учительница второго класса считала неизменным. Она оказалась права: за тридцать лет здесь ничего не изменилось.

По инстинкту Сибилла направилась к старому дубу. Именно потому, что дерево стояло в одиночестве и было легко узнаваемо, их учительница и выбрала его. С нежностью и волнением она провела пальцами по шраму от глубокого креста, который они высекли на стволе с помощью долота и молотка. Он все еще был там, свидетельствуя об их всех и указывая, где нужно копать. Такое четкое воспоминание на кладбище её памяти…

Кроме нескольких туристов, никого не было. Может, ещё слишком рано? Чтобы скоротать время, она пошла купить сэндвич, а потом вернулась на место встречи, где замерзла до костей. Ветер, дувший с моря, резал кожу, а облака чернели на горизонте. Когда часы приблизились к 15:00, она осознала, что Эрван был прав — никто не появится. На самом деле, хотя она и не хотела быть такой же покорной, как он, она все же предусматривала такую возможность и, на всякий случай, сунула лопатку в багажник.

В конце концов, её бывшие товарищи, возможно, жили далеко отсюда. Наверняка у них было что-то другое, чем выполнять детское обещание в воскресенье. Или они просто забыли, в то время как она, эта разбитая на кусочки, точно помнила это событие.

— Ну что ж, я сама откопаю эту коробку.

Достав лопату, она начала копать прямо над шрамом. Ей стало стыдно за свою глупость. Она могла бы остаться с Эрваном, чтобы доупаковать последние коробки. Возможно бы, в глубине души, она просто воспользовалась этим предлогом, чтобы сбежать. Возможно, она больше не хотела ехать в Лонжепин. Возможно, она боялась того, что там ей скажут специалисты по мозгу. Опухоль, ранний Альцгеймер, что-то, что разбило ей череп во время аварии.

Её сердце сжалось, когда, наконец, её инструмент уперся в твёрдую поверхность. Коробка размером примерно тридцать сантиметров в стороне лежала там, обернутая в несколько слоёв полиэтилена. Сибилла вытащила её из углубления, а затем вырвала из обёртки. Дерево опалубки сгнило, металл заржавел, но в целом конструкция выдержала удар. Она села у подножия дуба и, проявляя максимальную осторожность, приподняла защелку, удерживающую крышку. Внутри скопились маленькие, аккуратно свернутые в рулоны пачки. Время ушло, всё изменилось, износилось, но эти пачки остались застывшими в 1980-х годах. Странное ощущение.

Упаковки были разных цветов. Но не было никакой возможности понять, какой из них был её. Поэтому она решила открыть их все, надеясь, что узнает свою вещь. Поборов клейкую ленту и слои защитной пузырчатой бумаги, она обнаружила компас, фарфоровую фасоль из «королевского пирога, - браслет из скубиду… Всё это ей абсолютно ничего не говорило.

Когда она раскрыла содержимое следующей подарочной коробки, у неё возникло ощущение, будто её живот разрывается пополам. Там лежала флешка, но, главное, маленькая коричневая лисичка с отрезанным правым ухом.

Плюшевая игрушка её сына.

Лейтенанты полиции Вик Альтран и Вадим Морель выехали в путь едва ли через час после звонка. Их группа дежурила в этот уик-энд, так что их и отправили на работу. Пятьдесят километров в глубину Альп. Помятая машина Вадима проносилась по поворотам, преодолевала подъёмы в мертвой тишине. В это утро ни один из двух полицейских из криминального отдела Гренобля не был настроен на разговоры. С одной стороны, была эта жуткая находка, не сулившая ничего хорошего. С другой стороны, они не были из тех, кто болтает о пустяках.

На самом деле Вик был погружён в свои мысли. Десять дней назад его жена сообщила ему о своём намерении подать на развод. Он уже несколько месяцев знал, что их расставание неизбежно, но услышать это слово, - развод, - столь вульгарно выплеснутое из уст той, с кем он делил жизнь четырнадцать лет, стало для него настоящим ударом ножом в спину.

Сорокалетний мужчина бросил взгляд на Вадима. Хотя это и терзало его изнутри, он ещё ничего не сказал своему коллеге на эту тему. Возможно, потому что Вадим сам ещё не оправился от трагедии, которая недавно обрушилась на него. А может, потому что, в глубине души, Вик так и не смирился с реальностью разлуки со всем, что она с собой несла. Их дом, их дочь Корали, их собака… И в придачу — чертова ужасная одиночество.

Он отогнал эти мысли, снова устремив взгляд на асфальт. В конце концов, гнусное кровавое преступление в воскресенье , это должно было занять его. Теперь вокруг возвышались крутые вершины. Подальше глубокие ущелья с известняковыми стенами врезались в рельеф, орошаемые водой высокогорных источников. Из-за облаков скальные стены казались чёрными и окутывали долину мраком.

Вик и Вадим прибыли к месту назначения через час пятнадцать минут езды. Полицейская машина и автомобиль газеты Dauphiné Libéré стояли на подобии разворотной площадки у края узкой дороги, которая через десять километров уходила вдоль озера Шамбон. Журналист развалился в своей машине и разговаривал по телефону. Он помахал им рукой, но полицейские не ответили. Их контактное лицо, некий Арно Лаплас, ждал их там, посреди нигде, с усами в стиле Фредди Меркьюри, резко выделявшимися на лице, изрезанном двадцатилетней службой в полиции. Лейтенанты пожали ему руку, а затем Вадим указал большим пальцем назад.