Оказавшись на кухне, она рассказала всё своему супругу. Эрван хотел знать, и это было вполне обоснованно: он жил с женщиной, которая в последнее время совершенно непредсказуемо вставала во сне, бродила по дому с широко открытыми глазами, а теперь ещё и начала открывать краны.

Когда она закончила всё рассказывать, Сибилла подняла взгляд от своей чашки.

— Ничего из этого не существует, да?

— Никаких наводнений в Савойе, тем более никакого убийцы, вырывающего глаза своим жертвам в лесах… Единственное, что в этом правдиво, — это Лонжепен. Наш отъезд очень тебя беспокоит, я знаю. Это неизвестность, это далеко отсюда, и мысль о том, что ты застрянешь там на целый год, пугает тебя.

Эрван обошел стол, чтобы обнять её. От него пахло йодом и приливом. Наверное, он в последний раз перед переездом ходил ловить креветок у подножия утесов. Сибилле хотелось бы почувствовать мурашки от его прикосновения, но этот мужчина стал для неё скорее спасательным кругом, чем тем, с кем она делила жизнь уже более двух лет. Почему она не испытывала к нему никаких чувств? Почему со временем ничего не улучшалось? Более того, ей казалось, что всё становится только хуже. Она восхищалась терпением Эрвана.

Снаружи чайка пролетела мимо окна, выходящего на бесконечную синеву моря. Этот свет и тепло солнечных лучей так благотворно действовали на неё по сравнению с миром её снов, наполненным исключительно холодом и тьмой.

— Во всём этом должно быть какое-то смысл, — сказал Эрван. — В Лонжепине они найдут ответ на твои приступы и проблемы с памятью, я в этом уверен. Скоро всё наладится.

Погруженная в раздумья, она подошла к окну со своей чашкой. С одной стороны открывался вид на утесы. С другой — взгляд терялся в весенне-зеленом пустоши, где высокая трава танцевала под ласковым дуновением ветра. Ни одного соседа, только птицы, чтобы составить им компанию. Она так же, как и Эрван, надеялась, что специалисты из Лонжепина помогут ей вернуть память и излечиться от приступов. В любом случае, уехать из дома своего спутника жизни ей не повредит. В деревне у неё не было знакомых, она не чувствовала себя комфортно в этих стенах, у неё не было никаких воспоминаний об этих нормандских побережьях, только одиночество долгих дней, проведённых за рисованием картин, словно пытаясь заполнить пустоту в голове.

Ее телефон настойчиво завибрировал. Она схватила его. На экране появилось напоминание из календаря: - 16 апреля / Капсула времени. - Сибилла тут же поставила чашку и бросилась к лестнице.

— Я совсем забыла, сегодня же мы будем раскапывать коробку. Мне нужно идти.

— Это в двухстах километрах, а твои родители приезжают сегодня вечером, чтобы попрощаться с нами. Разве у нас нет дел поважнее?

— Для меня это важно. Это одно из немногих воспоминаний о детстве, которые у меня остались. Да и мы дали обещание — я, мадам Дебьен и девять других учеников, участвовавших в проекте…

— Там никого не будет, Сибилла. Не после столь долгого времени. Тридцать лет, ты представляешь?

— А я там буду.

Сибилла поднялась, чтобы вытереть ванную. Ровно тридцать лет назад, день в день, десять учеников из её второго класса закопали капсулу времени у подножия старого дуба. Тогда каждый положил в коробку секретный предмет, который ему был дорог. Сибилла помнила коробку, но не помнила, что именно она туда положила, вот это и было самым безумным. Еще одна из этих проклятых шуток её памяти.

В своей спальне она задержалась перед фотографией сына, лежавшей на открытой коробке. Её «Котик, - как она его всегда называла, имел необыкновенные кудрявые волосы сельского блонда, цвет которых менялся в зависимости от освещения. Он прижимал к себе свою любимую игрушку, маленького коричневого лисенка с отсутствующим правым ухом — однажды он защемил его в дверце машины, и об этом, как ни странно, она тоже помнила. На снимке он улыбался, показывая промежуток между передними зубами. Ему скоро исполнилось бы семь лет. И он тоже должен был бы учиться в втором классе. Ещё одна причина, чтобы ей туда пойти.

Она отвернулась от фотографии. Эта коробка — всё, что у неё осталось от прежней жизни, той, что была до аварии. Несколько фотоальбомов, горстка игрушек, стопка одежды… Скудный отрывок из её жизни. Кроме того, были ещё её картины, вот здесь, прислонённые к стене, которые она начала рисовать после трагедии, словно боль пробудила в ней потребность выразиться через искусство. Их она с собой не возьмёт, за исключением последней, ещё незавершённой. Мрачные, тревожные панорамы. Растянутые часы, часы, висящие на обнаженных ветвях деревьев, и время, навсегда застывшее на 19:28. Не говоря уже о тех персонажах с исковерканными и зашитыми лицами, которые выстраивались в ряд в глубине лесов, словно испуганные существа. Мужчины и женщины, спасавшиеся от чего-то, по-видимому, ужасного.

Сибилла никогда не рисовала глаза своих персонажей. До сих пор она не знала, почему. Возможно, её кошмар только что дал ей ответ: чтобы не дать Стражу, вырвавшемуся из глубин снов, напасть на них и украсть их. А это означало, что все эти месяцы это пугающее существо пряталось в ней, свернувшись в клубок в глубине её подсознания. И что оно ждало подходящего кошмара, чтобы вырваться наружу. Страж.

Когда она разделась, то с ужасом обнаружила царапину длиной в два-три сантиметра на бедре, с левой стороны. Неглубокую, очень тонкую, но достаточную для того, чтобы алая полоска пропитала нижнюю часть ее пижамной куртки. Из-за красно-черной шахматной расцветки узора ни она, ни Эрван ничего не заметили.

Ошеломлённая, она бросилась к кровати, приподняла одеяло и обнаружила на простыне лёгкие следы крови. Затем она обернулась, оглядела комнату, пытаясь понять, какой уголок или какой предмет мог её поранить, прежде чем направиться в ванную. Должно быть, она поранилась во время приступа лунатизма, но где?

— Всё в порядке? — воскликнул Эрван из кухни.

— Да, да!

Она скатала простыню в комок и засунула её в стиральную машину вместе с пижамой. Она не собиралась ничего говорить Эрвану, чтобы не беспокоить его ещё больше. Это был первый раз, когда она проснулась с раной, и это заставило её содрогнуться, потому что она вновь увидела промокшую тень и блеск лезвия в грозе над Лонжепином. Это присутствие прямо за её спиной. Этот удар, нанесённый именно в это место. Боль. - Страж появляется в их снах и убивает их в реальной жизни. - Слова, которые она записала в свой блокнот, теперь звучали с точностью библейского пророчества.

- Слишком поздно. Ты посмотрела на меня, доктор. Ты открыла мне дверь. Скоро ты умрёшь.

Сибилла вставила свой CD в магнитолу и увеличила громкость. - Hotel California. - Она пристально устремила взгляд в зеркало заднего вида. Шатон поднимал свои маленькие ручки, смеялся и с заразительной радостью махал плюшевой игрушкой над головой. Она с нежностью задержала взгляд на этом отражении, которого не существовало, но которое мелодия с лёгкостью возвращала в её сознание. Если и осталось какое-то кристально чистое и искреннее воспоминание, то это то, что её сын обожал эту песню. Каждый раз, когда она оказывалась одна на дороге и слушала её, перед глазами вновь возникал этот образ — самый последний — малыша на заднем сиденье. Снова и снова.

Радость. Печаль. И боль. Цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы вернуть своего ребёнка. Миг раздумий. Такой же мимолётный, как отражение на качелях. Крошечный промежуток времени на шкале бесконечности. Она, та самая, оказавшаяся не в том месте не в то время. Участок асфальта недалеко от Монсо-ле-Мен, в департаменте Сона-и-Луара. Оба они ехали навестить её родителей чуть больше года назад — 3 февраля 2016 года. В том повороте в тот день грузовик, ехавший со слишком большой скоростью, вылетел с дороги, потеряв равновесие из-за перегрузки.

Автомобиль перевернулся. Черная дыра. А потом — голоса, крики. Синий свет мигалки на ее веках, то исчезающий, то возвращающийся, словно танец смерти. Сибилла с трудом открывает глаза. Боль пронзает ее. Она промокла до костей. Ледяная вода, запах ила. Вокруг всё движется, всё мутно. Вспышка. Над головой ветви разрывают небо. Где-то в поле зрения — зеленоватый пруд. Ярко-красная машина, похожая на её собственную, правая часть которой погружена в воду посреди водоёма, вплоть до бокового зеркала. Котик на неправильной стороне. Невидимый под поверхностью.